Я сижу в подвале заброшенной лаборатории, прижимая к груди дневник с обугленными страницами. Воздух наполнен запахом ржавых труб и разложения, но я уже не чувствую этого. Не чувствую ничего, кроме ледяного кома в груди. Они все умерли. Все. А я остался — последний человек на Земле, заключивший договор с молчанием.
Это началось с него. С него, черт возьми. Я видел его в тот день, когда мир еще дышал. Маленький рыжий таракан, ползавший по краю пробирки в нашем лабораторном инкубаторе. Мы создавали биологическое оружие — безжалостных насекомых-носителей, способных точечно уничтожать вражеские армии. Но он был другим. Мутантом. Случайная комбинация генов: устойчивость к радиации, ядам, экстремальным температурам... и нечто новое.
Он сбежал. Никто не заметил. А через неделю первый город захлебнулся кашлем. Люди падали на улицах, их легкие превращались в желе, а на спинах, под кожей, шевелились личинки. Врачи называли это «вирусом Х», но я то знал правду. Это был его вирус. Таракан не просто переносил заразу — он управлял ею. Каждую спору, каждый мутировавший штамм. Он выбирал, кого убить, а кого оставить... для игр.
Сейчас за мной наблюдают его глаза. Две бусинки, мерцающие из щели в стене. Я бросаю в темноту ботинок, но он исчезает, как призрак. Он всегда рядом. Он ждет.
«Ты хочешь, чтобы я рассказал?» — шепчу я в пустоту, листая дневник. Страницы пестрят безумными схемами: ловушки, яды, электромагниты. Все провалилось. Даже когда я сжег целый квартал, он вылез из пепла, хитиновый панцирь обуглен, но невредим. Он — сама жизнь, переплавленная в оружие. А я — всего лишь жалкий биологический тупик.
Вчера я нашел его гнездо. Вернее, он позволил мне найти. Под обломками больницы, в морге, где когда-то лежали первые жертвы, зияла дыра в полу. Внутри — яйца. Миллионы. Пульсирующие, полупрозрачные, с тенями внутри. Я залил их кислотой, смеялся, плакал... а потом увидел его. Он сидел на потолке, будто аплодировал. Это был спектакль. Моя последняя роль — ликвидатора иллюзий.
Теперь я здесь. В святая святых — лаборатории, где он родился. Шприц с цианистым калием дрожит в моей руке. Смерть за секунду. Но я медлю. Потому что знаю: он придет посмотреть.
И вот он здесь. Ползет по столу, медленно, торжественно. Его усики касаются шприца.
«Ты победил», — говорю я. — «Забери Землю. Она твоя».
Таракан замирает. И тогда я вонзаю иглу себе в грудь. Боль, как вспышка света, и... ничего. Только смех. Его смех — скрежет лапок по металлу. Я падаю на пол, а он приближается, будто любуясь. И я понимаю. Слишком поздно.
Цианид не подействовал. Потому что он изменил меня. В те долгие недели погони, когда я думал, что охочусь, он впрыскивал в меня споры. Они росли. Связали мою ДНК со своей. Я — инкубатор. Последний сосуд.
Из моего рта выползает первая личинка. Белая, слепая, идеальная. За ней — другая. Таракан касается моей щеки, как отец, гордый сыном.
«Прости», — хриплю я, но он уже уходит. Ему не нужно смотреть, как его дети разрывают мне горло изнутри.
Последнее, что я вижу — яйца в углу. Моя кислота лишь смыла краску, обнажив сталь. Это были муляжи. Приманка.
Настоящее гнездо всегда было во мне.