"Какие-то разнузданные люди в маньчжурских папахах, с георгиевскими лентами (то есть – с боевыми наградами? ЕЧ) в петлицах курток, ходили по ресторанам и с настойчивой развязностью требовали исполнения народного гимна и следили за тем, чтобы все вставали. Они вламывались также в частные квартиры, шарили в кроватях и комодах, требовали водки, денег и гимна (ну конечно, кто вламывается в квартиры за водкой и деньгами, тот завсегда требует исполнения гимнов ЕЧ) и наполняли воздух пьяной отрыжкой".
Тут-то и настает звёздный час главного героя.
"Сашка играл «Метелицу». Вдруг Гундосый подошел к нему, крепко задержал его правую руку и, оборотясь назад, на зрителей, крикнул: — Гимн! Народный гимн! Братцы, в честь обожаемого монарха... Гимн!
— Гимн! Гимн! — загудели меpзaвцы в папахах.
— Гимн! — крикнул вдали одинокий, неуверенный голос.
Но Сашка выдернул руку и сказал спокойно: — Никаких гимнов".
Дальше начинается драка, aнтисeмитиzм, положительный герой кого-то из "меpзaвцев" то ли убивает, то ли калечит (напав первым), попадает в околоток, но и итоге оказывается непотопляем, ибо "искусство всё перетерпит и всё победит". Ура, товарищи.
Запись в блоге, 30 января 2022 гг.
Традиционная для Чудиновой смесь прямого вранья и выборочного цитирования. Главный герой рассказа «Гамбринус», участник русско-японской войны, еврейский скрипач Сашка никого не убивает и не калечат. Напротив, калечат его самого. Тогда как получивший от музыканта скрипкой по голове еврейский вор, сутенёр, сыщик, но никак не фронтовик (и следовательно не имеющий права носить георгиевские ленты) Мотька отделывается лёгким испугом. В этом легко убедиться если прочитать финал рассказа целиком. Здесь он приведён полностью, а пропущенные прохиндейкой от литературы фрагменты выделены полужирным шрифтом.
«Какие-то разнузданные люди в маньчжурских папахах, с георгиевскими лентами в петлицах курток, ходили по ресторанам и с настойчивой развязностью требовали исполнения народного гимна и следили за тем, чтобы все вставали. Они вламывались также в частные квартиры, шарили в кроватях и комодах, требовали водки, денег и гимна и наполняли воздух пьяной отрыжкой.
Однажды они вдесятером пришли в Гамбринус и заняли два стола. Они держали себя самым вызывающим образом, повелительно обращались с прислугой, плевали через плечи незнакомых соседей, клали ноги на чужие сиденья, выплескивали на пол пиво под предлогом, что оно несвежее. Их никто не трогал. Все знали, что это сыщики, и глядели на них с тем же тайным ужасом и брезгливым любопытством, с каким простой народ смотрит на палачей. Один из них явно предводительствовал. Это был некто Мотька Гундосый, рыжий, с перебитым носом, гнусавый человек — как говорили — большой физической силы, прежде вор, потом вышибала в публичном доме, затем сутенёр и сыщик, крещёный еврей.
Сашка играл «Метелицу». Вдруг Гундосый подошел к нему, крепко задержал его правую руку и, оборотясь назад, на зрителей, крикнул:
— Гимн! Народный гимн! Братцы, в честь обожаемого монарха... Гимн! — Гимн! Гимн! — загудели мерзавцы в папахах.
— Гимн! — крикнул вдали одинокий, неуверенный голос.
Но Сашка выдернул руку и сказал спокойно: — Никаких гимнов.
— Что? — заревел Гундосый. — Ты не слушаться! Ах ты жид вонючий!
Сашка наклонился вперед, совсем близко к Гундосому, и, весь сморщившись, держа опущенную скрипку за гриф, спросил:
— А ты?
— Что, а я?
— Я жид вонючий. Ну хорошо. А ты?
— Я православный.
— Православный? А за сколько?
Весь Гамбринус расхохотался, а Гундосый, белый от злобы, обернулся к товарищам.
— Братцы! — говорил он дрожащим, плачущим голосам чьи-то чужие, заученные слова. — Братцы, доколе мы будем терпеть надругания жидов над престолом и святой церковью?..
Но Сашка, встав на своем возвышении, одним звуком заставил его вновь обернуться к себе, и никто из посетителей Гамбринуса никогда не поверил бы, что этот смешной, кривляющийся Сашка может говорить так веско и властно.
— Ты! — крикнул Сашка. — Ты, сукин сын! Покажи мне твое лицо, убийца... Смотри на меня!.. Ну!..
Всё произошло быстро, как один миг. Сашкина скрипка высоко поднялась, быстро мелькнула в воздухе, и — трах! — высокий человек в папахе качнулся от звонкого удара по виску. Скрипка разлетелась в куски. В руках у Сашки остался только гриф, который он победоносно подымал над головами толпы.
— Братцы-ы, выруча-ай! — заорал Гундосый. Но выручать было уже поздно. Мощная стена окружила Сашку и закрыла его. И та же стена вынесла людей в папахах на улицу. Но спустя час, когда Сашка, окончив своё дело, выходил из пивной на тротуар, несколько человек бросилось на него. Кто-то из них ударил Сашку в глаз, засвистел и оказал подбежавшему городовому:
— В Бульварный участок. По политическому. Вот мой значок.
Теперь вторично и окончательно считали Сашку похороненным. Кто-то видел всю сцену, происшедшую на тротуаре около пивной, и передал её другим. А в «Гамбринусе» заседали опытные люди, которые знали, что такое за учреждение Бульварный участок и что такое за штука месть сыщиков.
Но теперь о Сашкиной судьбе гораздо меньше беспокоились, чем в первый раз, и гораздо скорее забыли о нём. Через два месяца на его месте сидел новый скрипач (между прочим, Сашкин ученик), которого разыскал аккомпаниатор. И вот однажды, спустя месяца три, тихим весенним вечером, в то время когда музыканты играли вальс «Ожидание», чей-то тонкий голос воскликнул испуганно:
— Ребята, Сашка!
Все обернулись и встали с бочонков. Да, это был он, дважды воскресший Сашка, но теперь обросший бородой, исхудалый, бледный. К нему кинулись, окружили, тискали его, мяли, совали ему кружки с пивом. Но внезапно тот же голос крикнул:
— Братцы, рука-то!..
Все вдруг замолкли. Левая рука у Сашки, скрюченная и точно смятая, была приворочена локтем к боку. Она, очевидно, не сгибалась и не разгибалась, а пальцы торчали навсегда около подбородка.
— Что это у тебя, товарищ? — спросил, наконец, волосатый боцман из «Русского общества».
— Э, глупости...там какое-то сухожилие или что, — ответил Сашка беспечно.
— Та-а-к... Опять все помолчали.
— Значит, и «Чабану» теперь конец? — спросил боцман участливо.
— «Чабану»? — переспросил Сашка, и глаза его заиграли.
— Эй, ты! — приказал он с обычной уверенностью аккомпаниатору. — «Чабана»! Ейн, цвей, дрей!..
Пианист зачастил весёлую пляску, недоверчиво оглядываясь назад. Но Сашка здоровой рукой вынул из кармана какой-то небольшой, в ладонь величиной, продолговатый черный инструмент с отростком, вставил этот отросток в рот и, весь изогнувшись налево, насколько ему это позволяла изуродованная, неподвижная рука, вдруг засвистел на окарине оглушительно весёлого «Чабана».
— Хо-хо-хо! — раскатились радостным смехом зрители.
— Чёрт! — воскликнул боцман и совсем неожиданно для самого себя сделал ловкую выходку и пустился выделывать дробные коленца. Подхваченные его порывом, заплясали гости, женщины и мужчины. Даже лакеи, стараясь не терять достоинства, с улыбкой перебирали на месте ногами. Даже мадам Иванова, забыв обязанности капитана на вахте, качала головой в такт огненной пляске и слегка прищёлкивала пальцами. И, может быть, даже сам старый, ноздреватый, источенный временем Гамбринус пошевеливал бровями, весело глядя на улицу, и казалось, что из рук изувеченного, скрючившегося Сашки жалкая, наивная свистулька пела на языке, к сожалению, ещё не понятном ни для друзей Гамбринуса, ни для самого Сашки:
— Ничего! Человека можно искалечить, но искусство всё перетерпит и всё победит».