«Я человек больной… Я злой человек» Так начинается одно из самых необычных произведений русской литературы - «Записки из подполья» Достоевского. Впрочем, не знай мы, что это Федор Михайлович, то впечатления о книге как о классике и не создалось. С самого начала повествователь - тот самый человек из подполья - постоянно злословит и огрызается (на читателя или на самого себя), а стиль изложения весьма далек от литературного. Он противоречит себе через абзац, причем будто нарочно. Вот эти самые первые слова его уже содержат противоречие, ведь если заявляешь, что больной, то значит ищешь сострадания. Поняв это, подпольщик срочно меняет тон и говорит, что он злой, то есть - сострадания не нужно. Или вот, когда он про возраст говорит: «Дальше сорока лет жить неприлично, пошло, безнравственно! Кто живет дольше сорока лет, - отвечайте искренно, честно? Я вам скажу кто живет: дураки и негодяи живут… Я имею право так говорить, потому что сам до шестидесяти лет доживу. До семидесяти лет проживу! До восьмидесяти лет проживу!.. Постойте! Дайте дух перевести…»
Постепенно из текста становится понятно, что герой записок - человек умный, но не находящий себе дела. Из-за этого его диалог с вымышленными собеседниками носит характер циничного злословия - он постоянно предугадывает слова и мысли, которые могли бы противоречить его высказываниям. Он непременно хочет, чтобы последнее слово осталось за ним. Вместе с тем, он никак не может остановиться в своем воображаемом диалоге и тяготеет к бесконечности, так как ответы оппонентов множатся пропорционально его изложениям. Если вам доводилось общаться с упертым в своих взглядах человеком, то вы знаете, что все ваши аргументы он знает наперед. И заготовил под них противовес. Диалог в таком случае не диалог вовсе, а скорее монолог с его готовыми ответами на уже заранее продуманные в его же голове вопросы. Так и подпольщик Достоевского - он огрызается сам с собой, оправдывая свое положение перед любыми аргументами, при этом сам выступая как пародия. В нем нет никакого центра, из которого его убеждения выходили бы - все строится на отрицании. «Наверно, вы думаете, господа, что я вас смешить хочу? Ошиблись и в этом. Я вовсе не такой развеселый человек, как вам кажется, или как вам, может быть, кажется…»
Иными словами, это исповедь, только не пойми перед кем. Исповедь должна быть в церкви перед Богом. Но Бога для нашего подпольщика нет, в социальный прогресс он не верит, в цивилизацию не верит (хотя, конечно, ее плодами воспользуется, если таковые будут), вот и остается у него всего одна вещь - свое собственное хотение. Вместе с тем что-то ему все равно покоя не дает. Он плодит себе в голове голоса, которые может быть и его совесть, может быть чье-то запомнившееся суждение о нем - и вот он с этими голосами спорит. Об этом вся первая часть повести и частично вторая. Заметьте, что про сюжет я даже еще не сказал ничего, все про стиль. Дело в том, что суть «Записок» именно в том, как они написаны - Достоевский хотел передать через письмо психологию такого вот обиженного на свет умного человека, который себе места в мире не находит.
И что делает повесть гениальной и не дает отбросить в сторону как невнятный поток сознания, так это именно характер исповеди. У людей обычно две реакции на «Записки» - их либо читают запоем (как это сделал я), либо закрывают после пары страниц. Я думаю, вторые это делают из чувство некоей стыдливости или «кринжа», как модно говорить сегодня - чувства, сходного с тем, когда кто-то во время попойки начинает вам, трезвому, изливать свою душу. Вы это, конечно, послушаете немного, но потом придумаете предлог отойти. Так вот, отличие подпольщика от такого пьяного в том, что подпольщик пишет все абсолютно трезво. И доводы его до страха логичны и убедительны, если начать вчитываться. Тем самым он как бы облагораживается в глазах читателя, ведь не каждый в трезвом состоянии начнет обнажать душу до подобных глубин. Потому, кстати, подпольщик и огрызается, что не хочет сострадания за свое обнажение. Он - человек развратный и падший, как прекрасно показывает вторая часть повести с его визитом в бордель и последовавшей за тем насмешкой над работавшей там Лизой. Девушка, несмотря на его кривляния - сначала он расположил ее к себе, затем осмеял - поняла, что он это делает единственно из одиночества. Она хотела быть с ним - возможно, из чистого сострадания - но подпольщик не принял и ее.
Впрочем, история с Лизой, хотя и является кульминацией повести, все-таки меркнет перед окончанием первой части «Записок», которые представляют собой размышления подпольщика о социальных системах XIX века и о месте человека в мире надвигающегося рационализма. Здесь Достоевский разбирает упование на науку и на разум как основу построения нового общества. И, всего в 10-15 страницах, он настолько точечно, едко и художественно убедительно выводит из такого упования конец всего человеческого вообще, что текст читается как некое откровение. Если думаете, что я преувеличиваю, то достаточно сказать, что западные исследователи Достоевского считают «Записки из подполья» предвосхищением философии Ницше и экзистенциализма. Там, за бугром, это произведение ставят высоко в его творчестве и даже включают в пятикнижие Достоевского вместо «Подростка».
Что же такого в этом тексте? А то, что наш подпольщик находит, наконец, главного виновника своих злоключений. А именно - стеночку, то есть - законы природы. Его слова:
«Помилуйте, - закричат вам, - восставать нельзя: это дважды два четыре! Природа вас не спрашивается; ей дела нет до ваших желаний и до того, нравятся ль вам ее законы или не нравятся. Вы обязаны принимать ее так, как она есть, а следственно, и ее результаты. Стена, значит, и есть стена… и т.д., и т.д.» Господи боже, да какое мне дело до законов природы и арифметики, когда мне почему-нибудь эти законы и дважды два не нравятся? Разумеется, я не пробью такой стены лбом, если и в самом деле сил не будет пробить, но я и не примирюсь с ней потому только, что каменная стена и у меня сил не хватило»
Из этой фразы много следует, и подпольщик мысль потом развивает. Но уже здесь очень характерно противопоставление двух типов мышления. Первое состоит в том, что человек есть часть огромного механизма природы, эдакая биологическая машина, а следственно, все в нем можно измерить и высчитать. Но если мы все измерим и высчитаем и скажем, как человеку лучше всего жить, то человека и не останется. Лишь «фортепьянная клавиша», как выражается сам подпольщик. Второе мышление состоит в полном отказе от рационализма и утверждения человеческого как единственно своей воли. Словами подпольщика:
«Но повторяю вам в сотый раз, есть один только случай, только один, когда человек может нарочно, сознательно пожелать себе даже вредного, глупого, даже глупейшего, а именно: чтоб иметь право пожелать себе даже и глупейшего и не быть связанным обязанностью желать себе одного только умного. Ведь это глупейшее, ведь это свой каприз, и в самом деле, господа, может быть всего выгоднее для нашего брата из всего, что есть на земле, особенно в иных случаях. А в частности, может быть выгоднее всех выгод даже и в таком случае, если приносит нам явный вред и противоречит самым здравым заключениям нашего рассудка о выгодах, потому что во всяком случае сохраняет нам самое главное и самое дорогое, то есть нашу личность и нашу индивидуальность»
Справедливость этого замечания подтверждают как минимум события XX века и множество неудачных попыток человека устроить мировой порядок по своим правилам. Или наоборот - сломать его. Особняком стоит Гитлер, который пожелал вредного и глупейшего не только себе, но и всему миру заодно. Но это, может быть, громко сказано. Тогда что насчет возрастания психических болезней и общей тревоги людей к XXI веку, несмотря на видимое процветание цивилизации? Если мы так хорошо живем, почему иногда нестерпимо хочется что-нибудь сломать или разбить? А вот именно поэтому - мы живем не для чего-то, а вопреки чему-то. Вопреки тем самым «дважды два четыре». Тревога подпольного человека связана с его неприятием надвигавшихся социальных систем, потому что их в XIX веке де-факто еще не было. Тревога современного человека связана уже с нахождением в этих социальных системах, из которых как будто нет выхода. Только теперь он даже не понимает своего состояния, потому что для разогнанного технологией общества социальная система уже есть данность и никуда от нее не деться, ведь поставляемые блага держатся на тех самых достижениях технологии. А достижения эти легли в основу общества задолго до рождения нынешних поколений. Потому у людей XXI века и нет глубинного понимания корней своей тревоги. Корней, которые идут из представления о человеке как именно биологической машине, предсказуемой и исчисляемой. Именно поэтому что бы ни делал подпольщик сегодня (а они есть, ой, поверьте как есть!), все будет лишь припарка и временное утешение.
И вот эти-то припарки должны становиться все грандиознее, поскольку велика и тревога современного человека. Мыльные пузыри утопических проектов по-прежнему поражают сознание, но все так же тщетны в реальности. Мы, как и в XIX веке, хотим жить по законам разума, только с еще большим размахом. Теперь нам надо тешить себя не хрустальным дворцом и комунальным домом на тысячи жителей, как завещали Фурье и Чернышевский, а полетами на Марс, освоением Солнечной системы, достижением бессмертия, внедрением всюду ИИ. Как будто тогда внезапно воцарится всеобщее счастье! Ведь никто не говорит почему-то (а если говорят, их никто не слушает) о нравственных основах подобных достижений. По-моему, гораздо важнее человека, своего соседа любить, чем ИИ внедрять. Сегодня, наверно, с умной колонкой «Яндекса» больше говорят, чем со своим ближним. Нет, нам технологическую фантазию и утопию подавай, чтоб разум ими тешился. Так и подпольщик Достоевского знает, что хрустальный дворец для каждого - миф, хотя он бы от него не отказался. Но альтернативы у него нет:
«Вру, потому что сам знаю, как дважды два, что не подполье лучше, а что-то другое, совсем другое, которого жажду, но которого никак не найду!»
Но что же он жаждет, подпольщик, тогда и сегодня? Он жаждет нечто третье - не человеческую (анти)утопию и не разрушительное отрицание ее, а вот что-то, что и выразить нельзя. Вероятно, чтобы к этому третьему прийти, подпольщику надо самому людей научиться любить и из подполья выйти. А людей невозможно любить, если самому сперва человеком себя не признать. А как человеком стать это вообще наука. Сам Федор Михайлович жизнь положил, чтоб тому научиться. Но, впрочем, здесь можно и поставить точку. Как сказал однажды некто, кто имеет уши слышать, да слышит.
***
Благодарю, что дочитали до конца. Если есть с чем поспорить, пишите в комментарии - мне интересно альтернативное мнение. Также вы можете подписаться на канал. Пишу обо всем, что меня поражает и увлекает - более всего, о современных культуре и технологии.