Севастополь, 29 октября 1955 года. Черное море дышало осенней прохладой. В Северной бухте, у бочки №3, величественно покачивался на волнах линкор "Новороссийск", гордость Черноморского флота. Часы на адмиральском мостике показывали 01:30.
Внезапно ночную тишину озарила яркая вспышка и последовал взрыв. Корабль содрогнулся всем своим стальным телом. В считанные минуты вода хлынула в пробоину размером с двухэтажный дом. Сквозь дым и пламя люди пытались спасти корабль, но стихия оказалась сильнее. Через два часа после произошедшего линкор перевернулся и затонул, унеся с собой более шестисот жизней.
В это же время в московском госпитале не спал человек, которому предстояло ответить за только что случившееся. Это был адмирал флота Николай Герасимович Кузнецов, Главнокомандующий ВМФ СССР, и он мучился от бессонницы. Что-то тревожило его душу.
— Николай Герасимович, вам звонят из Севастополя, — разбудил его дежурный врач.
Весть о гибели линкора ударила как обухом по голове. Первый вопрос адмирала был:
— Сколько людей погибло?
Через несколько дней специальная комиссия начала расследование. Официальная версия гласила, что произошёл разрыв старой немецкой мины. Но флотские специалисты недоумевали, как же так, ведь акватория бухты проверялась десятки раз. Откуда взялась мина?
Ходили и другие версии. Кто-то шептался об итальянских боевых пловцах, ведь "Новороссийск" раньше принадлежал Италии и назывался "Джулио Чезаре". Другие намекали на диверсию британской разведки. Третьи говорили о халатности при погрузке боеприпасов.
Но власти нужен был конкретный виновник. И его нашли. Им оказался Главком ВМФ адмирал Кузнецов. Тот самый, который провел флот через всю войну. Тот, кто поднял советский флот до уровня великой морской державы.
Один из участников заседания правительственной комиссии вспоминал:
— Хрущев, едва взглянув на доклад, раздраженно бросил: "Вечно этот Кузнецов что-то изобретает! То ему авианосцы подавай, то атомные подлодки. А тут полтысячи моряков утопил!"
Маршал Жуков, недавно назначенный министром обороны, поддакнул:
— Давно пора приструнить флотских бонапартов.
Приговор был суров: снять с должности, разжаловать из адмиралов флота в вице-адмиралы, уволить в отставку без права работы на флоте. За что? За трагедию, случившуюся, когда он лежал в госпитале? За верность флоту? За независимый характер?
Много лет спустя, уже в наши дни, были рассекречены документы той комиссии. И открылась поразительная картина о том, что расследование велось формально, многие версии даже не проверялись. Похоже, власти просто искали повод убрать строптивого адмирала.
А что же сам Кузнецов? В тот черный для него день он записал в дневнике: "От службы во флоте меня могут отстранить. От служения флоту – никогда".
Чтобы понять этого удивительного человека, мне придется вернуться на полвека назад, когда босоногий мальчишка с севера впервые увидел море.
Мальчик с Севера
Архангельская губерния начала XX века. Край суровых лесов, студеных ветров и бескрайнего моря. Здесь, в деревне Медведки, в семье казенных крестьян родился будущий адмирал флота.
Север воспитывал особую породу людей – прямых, несгибаемых, чуждых раболепству. Здесь никогда не было крепостного права, мужик отвечал только перед Богом да государством. Эта северная закваска навсегда определила характер Николая Кузнецова.
Детство его было нелегким. Отец умер рано, оставив жену с четырьмя детьми. Десятилетний Коля помогал матери как мог. Он работал на сенокосе, пас коров, ходил в лес за грибами и ягодами.
Старый рыбак Прохор Иванович, знавший семью Кузнецовых, вспоминал:
— Николка-то с малых лет серьезный был. Другие ребята в бабки играют, а он на пристани торчит, корабли считает. Как увидит пароход, глаза горят!
Море властно манило мальчишку. Летом он пропадал на берегу Северной Двины, жадно вглядываясь в горизонт, где проходили торговые суда и военные корабли. Однажды местный лоцман взял его с собой в рейс до Архангельска.
— Ну как, морская болезнь не замучила? — подтрунивал старый моряк.
— Нет, дядя Степан. Я еще и не такое выдержу.
В четырнадцать лет Николай поступил в Архангельское мореходное училище. Денег на форму не было, поэтому мать продала единственную корову. Но мальчишка учился так, что вскоре его заметили:
— Смотри-ка, из деревенского неплохой морячок вышел. — перешептывались преподаватели. — И науки зубрит, и в море не робеет.
В училище проявился его характер – упрямый, целеустремленный, с обостренным чувством справедливости. Однажды он вступился за товарища, которого несправедливо обвинили в воровстве. Дошел до начальства, доказал его невиновность.
Начальник училища вызвал Кузнецова:
— Ты понимаешь, что мог вылететь за такую дерзость?
— Понимаю. Но правда дороже.
— Хм... Быть тебе, Кузнецов, командиром. Характер у тебя, ух!
В 1919 году, в разгар Гражданской войны, пятнадцатилетний Николай добровольцем вступил в Северо-Двинскую военную флотилию. Начинал простым юнгой на колесном пароходе "Мезень".
Старшина Василий Зырянов, служивший с ним, рассказывал:
— Помню, как он впервые поднялся на мостик. Стоит, вытянулся по струнке, а глаза такие... Будто всю жизнь к этому шел. И ведь дошел.
В девятнадцать лет Кузнецов поступил в Петроградское военно-морское училище. Учеба давалась легко, сказывалась морская практика. Особенно ему нравилось изучать биографии великих адмиралов.
Особенно близок Николаю был адмирал Нахимов. Его знаменитые слова: "У моряка нет трудного или легкого пути. Есть один путь – славный" – стали девизом молодого курсанта.
В училище Кузнецов удивлял преподавателей независимостью суждений. На политзанятиях мог спокойно возразить лектору, сказав:
— Простите, но адмирал Колчак, при всех его политических заблуждениях, был выдающимся полярным исследователем и флотоводцем.
За такие высказывания можно было вылететь из училища. Но Кузнецова не трогали, слишком очевиден был его флотский талант.
Восхождение к власти
Черноморский флот начала 30-х годов. Старые линкоры дремлют у причалов, на рейде дымят эсминцы времен Первой мировой. Флот только начинал возрождаться после революционной разрухи. И здесь, на борту крейсера "Красный Кавказ", началось восхождение будущего адмирала.
Назначение старшим помощником командира крейсера многие считали авантюрой – двадцативосьмилетний офицер на такой должности? Но Кузнецов быстро заставил замолчать скептиков.
Один из матросов "Красного Кавказа" оставил любопытные воспоминания:
— Новый старпом был строг, но справедлив. Никогда не матерился, не унижал подчиненных. Зато уж если похвалит, значит, заслужил. Его уважали даже старые служаки.
На крейсере Кузнецов ввел свои порядки. Корабль стал образцовым по боевой подготовке. Артиллеристы добились рекордной точности стрельбы, они поражали цель первым залпом.
— Война не даст времени на пристрелку, — внушал он комендорам. — Или ты попал первым снарядом, или тебя уже нет.
В 1936 году в карьере Николая Кузнецова произошёл неожиданный поворот, его назвачили военно-морским атташе в Испанию. Для молодого офицера это была не только дипломатическая служба, но и школа большой политики.
В Мадриде он стал свидетелем начала гражданской войны. Наблюдал действия флота, изучал новую тактику морского боя.
Вернувшись в СССР, написал подробный доклад об изменении характера морской войны. Документ попал к Сталину. Вождь оценил глубину анализа:
— А молодой моряк-то дело говорит. Надо приглядеться.
В августе 1937 года грянул гром, был арестован командующий Тихоокеанским флотом. Флагману советского флота нужен новый руководитель. Выбор пал на Кузнецова.
Прибыв во Владивосток, он обнаружил флот в состоянии паралича. Репрессии выкосили командные кадры, офицеры боялись принимать решения. Кузнецов начал с главного, он вернул людям веру в себя.
— Нам доверили защищать восточные рубежи Родины, — говорил он на совещании командиров. — Будем делать это не за страх, а на совесть.
За год Тихоокеанский флот стал лучшим в стране. И тут новый поворот судьбы, Кузнецова вызывают в Москву. В кабинете Сталина решалась его судьба:
— Товарищ Кузнецов, как вы смотрите на должность наркома ВМФ?
— Товарищ Сталин, я слишком молод для такого поста.
— Молодость – недостаток, который быстро проходит, — усмехнулся вождь. — Нам нужен нарком, который знает флот не только по бумагам.
Так в 34 года Николай Кузнецов стал наркомом ВМФ. Самый молодой член правительства, он сразу показал характер. Когда в 1939 году войска вошли в Польшу, нарком узнал об этом из газет. Его демарш Молотову вошел в историю:
— Как член правительства я должен был знать о таком решении заранее.
— Вы слишком много на себя берете, товарищ Кузнецов.
Но нарком не отступил. Он понимал, приближается большая война, и флот должен быть готов к ней. На посту наркома развернулась его кипучая деятельность.
Спаситель флота
Весна 1941 года выдалась тревожной. Немецкие самолеты-разведчики нагло фотографировали советские военно-морские базы. Нарком ВМФ Кузнецов принял решение сбивать нарушителей. Берия тут же доложил Сталину:
— Товарищ Сталин, этот молодой нарком может спровоцировать войну.
Вождь вызвал Кузнецова:
— Отмените приказ.
— Есть отменить. Но разрешите хотя бы принуждать их к посадке?
Сталин задумчиво прошелся по кабинету:
— Ладно, принуждайте. Только без стрельбы.
В те дни Кузнецов разработал три степени боевой готовности флота. "Готовность №3" – шесть часов на формирование боевого ядра. "Готовность №2" – четыре часа. "Готовность №1" – один час. Эта предусмотрительность спасла флот.
21 июня 1941 года, в 23:37, нарком отдал приказ всем флотам перейти на готовность №1. Командующий Черноморским флотом адмирал Октябрьский позвонил в недоумении:
— Товарищ нарком, на каком основании?
— На основании моей ответственности перед Родиной, — отрезал Кузнецов.
Утром 22 июня немецкая авиация атаковала военно-морские базы. Но флот встретил врага во всеоружии. Ни один боевой корабль не был потерян. И в тот же день на аэродромах сгорело 1200 советских самолетов.
Всю войну Кузнецов провел на командном пункте наркомата. В критические моменты выезжал в действующие флоты. Под Ленинградом, где корабли вели огонь по врагу прямой наводкой. В Севастополе, где моряки стояли насмерть. На Черном море, где флот поддерживал наступление армии.
Однажды в Севастополь прибыл армейский комиссар Мехлис, гроза командиров, любимец Сталина. Потребовал расстрелять командира военно-морской базы:
— За трусость и бездействие.
Кузнецов спокойно ответил:
— Этого вы не сделаете. Комбаз выполнял мой приказ.
— Я доложу товарищу Сталину.
— Докладывайте. Но моряка не отдам.
Мехлис впервые столкнулся с таким сопротивлением. Комбаз остался жив.
К концу войны советский флот стал грозной силой. Моряки освоили новую тактику – ночные торпедные атаки, высадку десантов, взаимодействие с авиацией. За четыре года войны потоплено более 1200 вражеских кораблей и транспортников.
Но главной победой Кузнецова стало сохранение флотских кадров. Он берег людей, не бросал их бездумно в бой. Создавал морскую элиту, которая после войны подняла флот на новую высоту.
Адмирал флота США Нимиц признавался:
— Русские удивили нас не только храбростью, но и мастерством. Их флот воевал грамотно и эффективно.
В День Победы Кузнецов записал в дневнике: "Мы сделали все, что могли. Флот с честью выполнил свой долг. Теперь пора думать о будущем".
Битвы после войны
После победы Кузнецов мечтал строить новый флот с авианосцами, атомными подлодками, ракетным оружием. Но в кабинете Сталина его ждал неприятный разговор.
— Нам нужны тяжелые крейсеры, — заявил вождь. — Чтобы турки дрожали. А ты, Кузнецов, все споришь.
— Товарищ Сталин, времена линкоров прошли. Будущее за авианосцами.
— Органы давно просятся тобой заняться, — Сталин прищурился. — А ты все ругаешься со мной.
Но адмирал стоял на своем. В 1946 году его сняли с поста наркома. Однако Сталин понимал цену упрямому моряку. В 1951 году Кузнецов снова стал министром ВМФ.
После смерти вождя начались новые испытания. Хрущев затеял "реформу" флота – резали на металлолом недостроенные корабли, сокращали личный состав. Кузнецов пытался сопротивляться:
— Вы убиваете флот. — бросил он в лицо Первому секретарю.
— Ишь ты, морской Бонапарт. — усмехнулся Хрущев. — Много о себе думаешь.
Маршал Жуков, ставший министром обороны, тоже невзлюбил независимого адмирала. Говорили, Кузнецов якобы возражал против его назначения. Неправда, но Жуков поверил.
Один из офицеров штаба вспоминал:
— Главком ходил мрачнее тучи. Однажды сказал: "Знаете, почему меня не любят? Потому что спину не гну..."
Взрыв на линкоре "Новороссийск" стал последней каплей. Хрущев и Жуков использовали происшествие, чтобы расправиться с Кузнецовым. Его сняли с должности, разжаловали, выгнали в отставку.
Старый моряк встретил удар стойко. Когда ему предложили написать покаянное письмо, ответил:
— Я служил флоту, а не лицам. Каяться не в чем.
В отставке он жил скромно, на обычную пенсию. Чтобы прокормить семью, выучил английский и занялся переводами. Начал писать мемуары без литературных помощников, сам.
Однажды Хрущев посетовал приближенным:
— Что-то Кузнецов ни разу не попросился на прием. Не мне же к нему идти.
Адмирал усмехнулся, узнав об этом:
— Хожу в театры, на выставки. А поход к Никите Сергеевичу в мои планы не входит.
Он сохранял достоинство до конца. Даже когда резали его любимые корабли, даже когда травили в газетах. Жил как тот северный кедр, что гнется под ветром, но не ломается.
Его книги "Накануне" и "На флотах боевая тревога" стали бестселлерами. Молодые офицеры зачитывали их до дыр. Предложили вступить в Союз писателей, но Николай Герасимович отказался:
— Я моряк, а не литератор.
"От службы во флоте меня отстранили, — записал он в дневнике, — но отстранить от служения флоту невозможно..."
Последний причал
1974 год. В московской квартире на Ростовской набережной умирал адмирал Кузнецов. С окон открывался вид на Москву-реку, где неспешно проплывали речные трамвайчики. Старый моряк часами смотрел на воду, словно видел там свои корабли.
До последних дней он сохранял ясность ума и твердость духа. Продолжал работать над мемуарами, которые назвал "Крутые повороты". Название точно отражало его судьбу, там были взлеты и падения, триумфы и опалы.
Один из последних посетителей адмирала вспоминал:
— Он лежал в кровати, худой, но по-прежнему подтянутый. На тумбочке располагалась стопка морских журналов. В его глазах горел тот же огонь, что и в молодости.
— Как там флот? — был его первый вопрос к каждому гостю.
Флот переживал революционные изменения. Строились атомные подводные лодки, ракетные крейсера, все то, о чем мечтал опальный адмирал. Но самого Кузнецова к морю не пускали. Даже на парады Дня ВМФ, который учредил когда-то он сам, его не приглашали.
Он умер 6 декабря 1974 года. Похоронили его на Новодевичьем кладбище. На памятнике – простая надпись: "Адмирал Флота Кузнецов". Хотя официально он умер вице-адмиралом...
Справедливость восторжествовала лишь в 1988 году. Указом Президиума Верховного Совета СССР адмиралу посмертно вернули его высшее звание. Сейчас его имя носят Военно-морская академия в Петербурге, тяжелый авианесущий крейсер и премия за заслуги перед флотом.
Но главной памятью о нем стали его принципы:
- Беречь людей
- Не прогибаться перед властью
- Служить не лицам, а делу
- Думать о будущем флота
Один из современных адмиралов сказал о нем:
— Кузнецов опередил время. Он видел флот будущего, когда другие жили прошлым. Он никогда не предавал свои убеждения.
А может, в этом и есть разгадка его судьбы? Мальчишка с северной деревни поднялся до высших постов в государстве, но не растерял ни честности, ни достоинства. Его могли снять с должности, разжаловать, унизить, но сломить не смогли.
В последней записи его дневника есть такие строки: "Жизнь прожита не зря. Флот стал океанским, ракетно-ядерным. Значит, мы работали не напрасно. А что до личной судьбы, то морякам не пристало жаловаться на штормы".