- Скоро, скоро жар в нем утихнет, придет в себя малец…
Сквозь сон я слышал над собой убаюкивающий голос бабки Веданы и кожей чуял ее теплую, шершавую ладонь, которой она поглаживала меня по лбу. Я лежал на руках отца, не открывая глаз, а меж тем, будто бы сквозь веки наблюдал за происходящим. Только что надо мной склонялось лицо знахарки – озабоченное, но доброе, - и вот уже мать приблизилась ко мне, и в глазах ее пляшут отблески тихого пламени.
Я не в силах был произнести хоть слово, пошевелить рукой али ногой, потому лежал неподвижно, будто тряпичная кукла моих сестриц. Неведомый огонь, разлившийся по телу, уже поутих и отзывался в конечностях приятным ласковым теплом.
- Пущай боги будут милостивы к тебе, мой сынок! – прошептала мать и поцеловала меня в лоб, едва коснувшись губами.
- Что с ним, Ведана? – вопрошал отец. – Велимиру не грозит тяжкая хворь? Не впервой подобное с ним приключается!
- Вон оно как! – обернулась на него знахарка, стоя возле печки. – Сказывайте, что прежде-то было.
- Дык… кабы мы ведали! – пожал плечами отец. – Аккурат на Лельник то случилось. Велимир на речке ножом поранился, когда со снастями рыболовными возился. Дурнота на него напала, как он после сказывал. Парнишка соседский нас всполошил. Когда сыскали мы сына, в забвении он пребывал.
- Ох-х… - протянула бабка Ведана, вынимая из печи горшок с каким-то травяным варевом.
Лежа на коленях у отца, я сквозь забытье почуял горьковато-сладкий запах трав, защекотавший ноздри. Знахарка поставила дымящийся горшок на стол и проговорила:
- Попробую узреть, что же за огонь таковой его снедает.
- Огонь?! – испугался отец. – Какой огонь? Жар у него?
Бабка Ведана покачала головой:
- То иное пламя… не хворь это… сила в нем гуляет… наружу просится…
Мать отчего-то молчала, а отец воскликнул:
- Про что толкуешь? Невдомек мне. О какой силе речь-то…
Знахарка помолчала, помешивая травяной отвар, и постучала деревянной ложкой по краю чугунка.
- Нынче к Велесу воззвать попытаюсь: совета испросить. Ох, хоть и не ко времени богов нынче тревожить, ан ничего не поделаешь…
Мать с отцом замерли в ожидании, а бабка Ведана подошла ко мне и взяла за руку. Я почуял, как по запястью короткой болью полоснуло лезвие ножа, и веки мои едва заметно дрогнули. Мать ахнула, а отец лишь крепче сжал меня в руках.
- Не пужайся, Клёна! – произнесла знахарка. – Капля крови надобна в жертву Велесу, дабы услыхать мне голос его.
На какое-то время в избе знахарки воцарилась тишина. Я, вестимо, заснул, но внезапно голос бабки Веданы выдернул меня из забвения. По-прежнему лежа с закрытыми глазами, я услыхал, как она промолвила:
- Поди-ка, Будай, снаружи обожди. Мне с твоею женой потолковать надобно.
- Пошто мне вас оставлять? – обеспокоился отец. – Али тайное ты что молвишь Клёне? Дурное что, никак, увидала?
- Ступай, ступай! – ласково повторила бабка Ведана. – Ничего дурного уже с Велимиром не случится. Бабский разговор у меня нынче с Клёной будет. Мне надобно словечком с ней перекинуться.
Осторожно уложив меня на лавку, отец вышел из избы и тихонько притворил за собой дверь.
- Колечко то Будай тебе подарил? – спросила знахарка мою мать после долгого молчания.
- Он самый.
- Ну-ка, краса моя, подай мне его. Та-а-ак… сейчас поглядим… сейчас…
Время тянулось бесконечно долго… в старой печке потрескивал огонь, а над крышей избушки шумел еловый лес.
- Вона оно как… - вдруг усмехнулась бабка Ведана и заерзала на лавке. – Неужто… ох-х…
- О, боги! – всполошилась моя мать. – Не томи, что там такое?!
Знахарка проговорила:
- Гляди, как жертвенная чаша помутилась: так же и во время обряда вышло. Мыслила я, то случайность, но нынче вижу, что нет… с Велимиром не так просто все…
- Поясни, о чем речь-то!
- Кровь чужая в нем течет! Вот что. Оттого и противится Велес тайну его судьбы приоткрывать: знать, не по нраву ему это.
- Это как же, чужая-то?
- Кровь иного народа: вот как!
- К чему клонишь, Ведана? К тому, что Велимир не сын мне?!
Знахарка криво усмехнулась:
- Тебе-то сын, само собой. А вот Будаю… Ну-ка, сказывай, все как есть, Клёна. Коли умолчишь о чем – худо может быть после.
- Да что ты! – испуганно воскликнула мать. – Нечего мне тебе сказывать!
- Так ли?
Последовало молчание. Затем мать утвердительно произнесла:
- Так. Будай его отец.
- Ну что ж… - вздохнула Ведана. – Воля твоя, коли не хочешь говорить. Но гляди: на твоем сердце тяжким камнем повиснет эта тайна…
- Да какая тайна! Пошто пужаешь меня?!
- Я лишь то молвила, что вижу в чаше! Смутно грядущее Велимира. Не узреть мне покамест, что за сила в нем бродит, но не Велес ее вдохнул в мальца… не Велес…
- Кто же? – голос матери невольно дрогнул.
- А это тебе лучше знать, - хмыкнула знахарка. – Тебе надлежит припомнить, как был зачат Велимир. Да не гляди на меня так: стара я слишком, чтобы попусту языком трепать! Коли говорю – значится, так оно и есть.
- Мужней женой я была, когда сын мой впервые под сердцем шевельнулся! Свадьбу мы с Будаем сыграли. Костры всю ночь жгли, песни пели. Сама ты там была! Али не припоминаешь?
- Я-то покамест еще из ума не выжила. А вот ты, краса моя, маленько запамятовала, что являлась ко мне накануне свадьбы. Обряд мы с тобою проводили, благословение богов испрашивали на рождение здорового потомства. Да токмо ты тогда уже тяжелая была…
Знахарка красноречиво смолкла, а моя мать хотела что-то сказать, да тут дверь избы отворилась и с порога раздался голос отца.
- Нету мочи бродить снаружи! Впустите в избу. Будто зверь мечусь за дверью! Как Велимир?
Бабка Ведана подозвала Будая:
- Поди, забирай своего мальца! Очнется он скоро. Отвар я вам с собою дам. Вот им и поите его трижды в день, покуда не окрепнет. Пару дней полежать бы ему надобно.
- Да что с ним такое-то?! – схватился за голову отец. – Наверняка не помрет?
- Не помрет, не пужайся! – успокоила знахарка. – А ты, Клёна, обмысли то, что я тебе сказывала. Авось и припомнишь чего.
- Идем, Будай! – мать поспешно поднялась с лавки. – Бери сына, домой пора! Дочки нас заждались.
Меня вынесли на руках из избушки, и нас вмиг окутал вечерний сумрак. Кожей я чуял лесную прохладу, обнимающую все мое тело, и вскоре заснул…
Очнулся я нескоро: на другой день, когда уж солнце стояло высоко. Я пошевелился и смекнул, что все не так дурно, как могло быть. Ушибленное плечо и бока ныли от побоев Лютана, однако ж боль сильно притупилась. Жар из тела весь вышел, будто ничего и не было. Я даже улыбнулся и приподнялся с лежанки. Мать, возившаяся у печки, тут же кинулась ко мне:
- Очнулся! Очнулся, родненький! Сынок! Ох, и напужал ты нас давеча!
- Ма-ма… а где сестрицы? Отец в гончарне?
- Ушел на заре. Леля с Полелей на дворе играют. Как ты, Велимир?
Мать присела рядом и ласково провела ладонью по голове, ощупала лоб.
- Да я… кажись, ладно все… не болит ничего…
- Ох, слава богам! – облегченно вздохнула мать. – Постой-ка! Сейчас отвара тебе дам испить: бабка Ведана велела.
Я с трудом сглотнул: горло пересохло. С охотой испив травяного отвара, я почуял, что силы в руках и ногах прибавилось.
- На двор хочу! – протянул я. – Воздухом подышать!
- Лежи! – строго приказала мать. – Коли назавтра еще больше полегчает, отпущу. Нынче покамест пригляжу за тобой.
Я обреченно откинулся на лежанку, продолжив жалобить мать:
- Эх… солнце там… тепло… я бы посидел на крылечке…
- Ведаю я, что будет! – строго ответила мать. – Сидеть тихонько ты не сумеешь: баловаться пойдешь. Лежи покамест. Отец воротится вечером – тогда поглядим.
Я сам не приметил, как сызнова заснул. Разбудил меня знакомый грубоватый голос, что-то назойливо требующий от матери. Я открыл глаза и тут же в ужасе сомкнул веки: в горнице был Лютан. Притворяясь спящим, я продолжил лежать, не шевелясь, дабы не смекнул старейшина, что я бодрствую. Я боялся, что он явился сызнова наказывать меня за Ладиславу али чем-то грозить, потому вознамерился не открывать глаз.
Но Лютан, казалось, был уверен, что я крепко сплю. Хриплым приглушенным голосом он говорил моей матери:
- Поколотил разок – с него не убудет! Сама ведаешь, Клёна, что с мальцами иначе нельзя! Коли сопли ему вытирать, как ты, так вовек мужиком не вырастет!
- Ты пошто побил-то его? – возражала мать. – Довольно было бы грозного взгляда! Мой сын никогда никому худого не делал! Ладиславу он и пальцем не тронул!
- Покамест не тронул, а после руку на нее подымет!
- Да в уме ли ты, Лютан?! Не таков Велимир! Он тебя, как огня, боится! И Ладиславу стороной обходить готов! Сама она с ним заговаривает!
Лютан вдруг подошел ближе к моей матери – слишком близко, как мне показалось. Сквозь полуприкрытые веки я увидал, как он огладил ее косы и дотронулся до лица. Мать стояла молча, и мне хотелось вскочить, выкрикнуть, чтобы Лютан отошел, не трогал ее, но холодный страх сковал конечности.
- Как огня, молвишь, боится… - тон старейшины переменился, став вкрадчиво-опасным. – А ты, Клёна, боишься меня, м-м-м?
- Не боюсь! – ответила мать.
- А зря… - мерзким слащавым голосом произнес Лютан, - зря… ведь, коли неласкова со мной будешь, я все Будаю доложу… и про твои старые грехи, и про нас с тобою…
Мать отвернулась от него, но старейшина грубо схватил ее за лицо своей лапищей и повернул к себе.
- А ведомо тебе, что будет после? – одна его рука полезла под подол. – После Будай, вестимо, пожелает поквитаться со мной, биться вздумает. И, как ты мыслишь, кто победит? А? Тогда, почитай, мужа ты лишишься… одна останешься… ненадолго, потому как вскоре станешь моей. Моей женой! Я возьму тебя в свои настоящие жены, дабы боги и народ не посмели осудить меня… Станем жить вместе, одной семьей: ты, я, Лада, Велимир… и твои дочки… после еще детей мне народишь!
- Никогда! – воскликнула мать, вырвалась из рук Лютана и бросила в мою сторону отчаянный взгляд.
Я плотно сомкнул веки. Лютан прошипел:
- А, коли не желаешь по чести, так будет по-иному! Все одно выйдет, как я хочу! Потому не перечь мне, Клёна!
- Поди восвояси, Лютан, поди! – уговаривала его мать. – Не гневи богов! Я – мужняя жена. Довольно, смирись!
- Нет! – рявкнул Лютан, и я невольно вздрогнул на своей лежанке.
Мать в ужасе зашептала:
- Тише, тише! Велимир проснется!
- Потому молчи! Будешь послушна – самой легче станет! Ты мне надобна, ты!
- Возьми в жены девку молодую! Она тебе детей народит, она тебе послушна будет!
- Пошто мне иную брать, ежели ты есть?!
Схватив мою мать за руку, Лютан утянул ее в сени, притворив за собой дверь горницы. Я лежал ни жив ни мертв. Осмелившись открыть глаза, я помыслил было подняться и броситься в сени, дабы попытаться прогнать Лютана, но страх пересилил, и я не двинулся с места. Разве смогу я противостоять старейшине? Он прихлопнет меня одной рукой, будто муху, а матери токмо хуже будет! На всю семью беду навлеку – и на отца, и на сестриц. Я бессильно заплакал…
На другой день мне полегчало еще больше, и мать позволила выйти на двор. В гончарню к отцу она меня покамест не пустила, да и по деревне велела не бегать, потому я играл с Лелей и Полелей до самого полудня.
В полдень мать кликнула нас на горячую похлебку. Сестрицы побежали в избу сразу же, а я замешкался на дворе. Вдруг, повернув голову, я увидал за воротами Ладиславу. Меня окатила волна ужаса и я повернулся было, дабы уйти, но она окликнула меня:
- Сильно болит?
- Чего? – обернулся я.
Ладислава отворила ворота и подошла ближе.
- Отец поколотил тебя, я слыхала. Дюже сильно бока-то болят?
- Тебе что с того? – огрызнулся я. – Ты ему нажаловалась, вот радуйся! К бабке Ведане меня носили.
- К знахарке?! – встрепенулась Ладислава. – Так плох ты был?
- Меня мамка зовет, - решил я закончить беседу, - а с тобой нам лучше и не сталкиваться! Не то дурное что выйдет сызнова.
На глазах девки отчего-то заблестели слезы:
- Ты обозвал меня, Велимир, оттого отец и поколотил тебя!
Я повернулся и пошел прочь.
- Постой! – крикнула она. – Как смеешь ты уходить, когда я говорю с тобой!
Говорила она так, будто приказывала.
- Меня мамка ждет, - буркнул я.
- Обождет! Ты грубиян, Велимир! И трус!
- Чего-о? – слова Ладиславы задели меня за живое.
- Чего слыхал! Трус!
Дочь Лютана вздернула нос и с вызовом поглядела на меня.
- Ничего я не трус. Был бы трусом – смолчал бы, когда ты Весняну обидела. Она хорошая! Чего ты к нам привязалась?
- Я?! Привязалась?!
- Ты сама ко мне на двор пришла. И тогда, и нынче. Я с тобою говорить и не собирался. Не теплю злых девок!
Пригожее личико Ладиславы исказила ярость. Схватив с земли первый попавшийся камень, она бросила его в меня, но тот пролетел мимо.
- Из ума ты выжила, никак?! – возмутился я.
Меня так и подмывало бросить в нее чем-нибудь в ответ, но я не смел: сознавал, чем подобная вольность мне грозит. Потому я поспешил к дому.
- А ну, стой! – крикнула мне Ладислава, и второй камень попал мне в спину.
Было больно. Вскрикнув, я обернулся и увидал, что третий камень полетел прямо в Ярошку, нашего петуха. На удивление, дочь Лютана оказалась меткой. Петух с возмущенным возгласом расщеперил крылья и сердито закудахтал.
- Не трожь Ярошку! – крикнул я и хотел было кинуться к Ладиславе, но та уже юркнула за ворота и была такова.
- Вот гадкая девка! – сжал я кулаки.
- Велимир, пошто шумишь? – мать выглянула на крыльцо. – Похлебка простынет!
- Ладислава тут была! – сквозь зубы процедил я и шмыгнул в дом.
Мать прошептала едва слышно:
- Сызнова приползла… и верно: хвост бы ей прижать, да некому…
Прошло еще пару дней, и я уже воротился к привычной жизни: днем помогал отцу в гончарне, а к вечеру бегал с другими парнишками на речку, удил рыбу и купался в темной прохладной воде. Я всячески старался избегать встреч с Ладиславой и Лютаном, даже до гончарни добирался теперь иным путем: в обход двора старейшины. Я догадывался, что дочь старейшины затаила на меня зло, и совершенно не хотел с ней сталкиваться. Так и текли летние деньки…
Как-то мы с мальцами сидели на речке, перебирая знатный улов. Лютан велел нам наловить рыбы и притащить к нему в дом: общую вечерю он устраивал, куда созывал обыкновенно всех своих приближенных. Само собой, мой отец в число этих мужчин не входил.
Покамест парнишки толковали о чем-то промеж собой, я молчал. Вскоре, однако, речь зашла о Ладиславе.
- Вот дочь у Лютана – сущая ведьма! – беспечно рассуждал Смеян. – Добро, хоть к нам сюда не заявилась. Терпеть ее не могу!
Другие мальцы и парнишки постарше горячо поддержали его.
- А ты что ж молчишь, Велимир? – обратился ко мне Смеян. – Тебя пуще других она донимает!
- Чего говорить-то… - буркнул я. – Сами все уж сказали… гадюка она! В петуха нашего камнями бросалась, а мне в спину так больно попала, аж синий след остался…
- Да ну! Вот девка! Покажи! – допытывались парнишки.
- Чего показывать, - шмыгнул я носом. – Во, глядите! Не будь она дочкой Лютана, поколотил бы ее! Я нынче двор их обхожу. Всякую ночь богов о том прошу, чтобы наказал ее, гадюку!
- Да ты делай вид, будто нету ее! – посоветовал кто-то из парнишек.
- Как так – нету?
- Будто не видишь ее! Авось, и отлипнет от тебя!
Все дружно захихикали, придумывая, как еще можно отомстить Ладиславе. Внезапно я услыхал шум в кустах, будто там кто-то был, и повернул голову, но никого не увидал в зарослях.
Парнишки понесли рыбу на двор Лютана, чтобы передать ее стряпухе, а я отправился восвояси окружным путем. Шел я долго, нарочно выбирая тропки, по которым явно не ходила Ладислава. Но, чем ближе я подбирался к дому, тем сильнее меня грызла невнятная тревога. Увидав ворота родного двора, я подивился, что они были открыты. Сердце заколотилось от дурного предчувствия…
Едва я ступил на двор, как застыл в немом ужасе, осознавая непоправимое. На земле, распластанный в луже крови, лежал наш огненно-рыжий петух Ярошка – вернее, то, что от него осталось. Голова его была отрублена и валялась поодаль. Изуродованное тельце петуха, наполовину втоптанное в грязь, напоминало безжизненный комок перьев. Мое нутро сжалось от горя, глаза защипало, горло сдавил ком подступающих слез. В сердце железными когтями вцепилась боль, а следом – и страх, когда я поднял глаза и увидал Лютана. Лицо старейшины было перекошено яростью, но он молчал, ожесточенно оттирая острие своего топора от петушиной крови. Затем он небрежным жестом заткнул топор за пояс и воззрился на меня с поистине нечеловеческой ненавистью.
- Ярошка… - сквозь слезы пролепетал я, в ужасе взирая на Лютана. – Как же…
- Чего там шепчешь?! – прорычал он, обжигая меня взглядом.
- Как… как же это… за что… – мой голос осекся.
- За что?!
Лютан гневно сплюнул на землю и шагнул ко мне. Я попятился назад, чуя, что сердце выпрыгивает из груди…
- Ты еще смеешь что-то тявкать, щенок?! Я скажу тебе, за что зарубил вашу поганую птицу! Ваш петух выклевал глаз моей дочери!
Я не верил своим ушам. Ярошка был гордым, но на редкость не задиристым и безобидным существом. Как подобное могло случиться? Ладислава тайком приходила к нам на двор? Как же мать ее не увидала? Вопросы роились в голове, мысли путались…
- Он… он не мог выклевать… он же отродясь не клевался…
Лютан рассмеялся поистине жутким смехом:
- Не клевался! Врешь, врешь, поганец! Поди, погляди, что он натворил! Как прикажешь теперь быть с дочерью?! Кто ей поможет?!
- А ежели к бабке Ведане… - начал было я и захлопнул рот.
Лютан, сверкнув взглядом, замахнулся на меня, но вдруг переменился в лице и опустил руку. Вестимо, он что-то задумал.
- Пошел прочь с дороги, щенок!
Грубо оттолкнув меня, старейшина метнулся со двора, а я разревелся, захлебываясь своим горем. На крики выбежала мать и зажала рот рукой от ужаса, увидав убитого петуха.
- Ма-ма-а! – ревел я. – Лютан зарубил Ярошку! Совсем! Насмерть заруби-и-ил!
- О боги… как же это… пошто так?!
- Лютан на дворе был! Зол он! Ярошка глаз Ладиславе выклевал!
Мать, побелев, схватилась за сердце.
- Что… ты… молвил?!
- Я не ведаю, как… на двор я вошел, а тут… Ярошка в крови весь… зарубил его Лютан… сказывает, он Ладиславу глаза лишил…
Ноги матери подкосились, и она, ослабев, опустилась на ступени крыльца.
- Да как же… - запричитала она со слезами на глазах, - как же… вот горе-то! Мы же вовек не расплатимся с Лютаном… он же нас живьем проглотит… косточками не подавится…
Приметив, что я похолодел от страха, мать опомнилась и проговорила:
- Вот что: побудь-ка с сестрицами, я к Лютану пойду. Узнаю, как все было. В ноги ему брошусь… повинюсь… да как же наш Ярошка-то на человека напал? Не бывало такого никогда прежде…
- И я ему то же сказывал! А он осерчал пуще прежнего!
- Поди в дом, сынок. Поди к сестрицам!
Мать оправила подол и выбежала со двора, утирая слезы.