ЗИЛ продирался через тайгу, натужно ревя мотором. Дорога ушла в грязь, в сырую, топкую трясину, где колёса тонули по самые ступицы. Лапшин, сидя за рулём, резко крутил баранку, держа машину на тяге, не давая ей зарыться.
Колёса хлюпали в жиже, сзади летела грязь, запах болота наполнял кабину — кислый, тёплый, гнилостный. Воняло сырой травой, илом, разложившимися корягами. На краю дороги чернели провалы — болотные окна, там вода затянута тёмной плёнкой, а под ней — пустота, зыбучий торф.
— Держись, Вась, тут главное — не сбавлять газу! — буркнул Лапшин, выжимая сцепление.
ЗИЛ рванул вперёд, заскользил на глине, но выкарабкался, пошёл дальше.
Я молчал, смотрел в окно.
*******
За болотом дорога пошла легче. Песчаный грейдер тянулся вдоль опушки леса, дальше пейзаж менялся. Вытянутыми тенями на горизонте вставали могучие кедры — стволы толстые, тёмные, в серой коре, словно в броне. Под кронами тихо, сумрачно, пахло смолой, скипидаром, хвоей.
Местами тайга напоминала зелёный собор — стволы прямые, высокие, кроны сходятся вверху, почти не пропуская свет. Только редкие лучи пробиваются, высвечивая золотистый мох, огромные, как валуны, муравейники, осыпанные рыжими жителям.
В кустах мелькнули глухари — чёрные, с медными переливами. Где-то в чаще крикнул рябчик, коротко, резким посвистом.
Справа за дорогой разлеглась поляна с брусникой, ягоды горели тёмно-красными бусинами, над ними жужжали пчёлы. Тут же росли жирные, блестящие маслята — грибы с коричневыми шляпками, будто покрытые лаком.
Я втянул носом воздух.
Запах — чистый, терпкий, тяжёлый. Хвоя, смола, прелая листва, свежая кора.
Настоящая тайга.
Солнце клонилось к закату, лес отбрасывал длинные тени, сквозь стволы тянулся дымчатый туман, как тонкие голубые жилы.
— Ну вот и приехали, — сказал Лапшин, сбавляя скорость.
На повороте показался частокол — высокий, сложенный из толстых брёвен, остро заточенных сверху. Между бревнами оставлены узкие бойницы, за которыми можно было увидеть чёрные дула автоматов.
Поселение небольшое. Срубовые дома, крытые тесом, узкие окна без стёкол, только с плотными ставнями. Всё выглядит старо, крепко, как будто стоит здесь сто лет.
На воротах двое охранников. Камуфляж, Калаши через плечо, сигареты в зубах. Один высокий, с лысым черепом, другой щуплый, молодой, но с волчьими глазами.
ЗИЛ остановился.
Из ворот вышел человек.
Бородатый, пузатый, с тяжёлой золотой цепью на шее. Одет в чёрный свитер и ватные штаны. Лицо грубое, но не пьяное как ожидалось, глаза цепкие, оценивающие.
Он неспешно подошёл, выдохнул дым сигареты, встал, уперев руки в бока.
— Ну что, Пашка, привёз, кого надо?
Голос низкий, с хрипотцой прищуром.
— Привёз, Михалыч, — сказал Лапшин.
Я молчал, смотрел прямо.
— Ты кто будешь? — спросил пузан, глядя на меня в упор.
В воздухе витала опасность.
**********
Михалыч стоял прямо, вальяжно, осматривал меня с ног до головы, но без суеты, не торопясь. Не дерзил, не понтовался — приценивался.
— Ну что, братец, ты кто будешь?
Голос глухой, прокуренный, говорил не спеша, слов на ветер не бросал.
Я выдержал взгляд, не стал сразу отвечать. Выдохнул, как будто мне вообще некуда спешить, и только потом заговорил:
— Терентьев. Василий.
Михалыч кивнул, затянулся, выпустил дым носом, коротко взглянул на Лапшина.
— Ага. Лапша, ты что за него скажешь? Он как, варится или так, примазался?
Лапшин пожал плечами, будто ему плевать.
— Варится. Откинулся недавно, людей ищет, хочет дело найти.
— Дело? — Михалыч приподнял брови. — А ты, братец, по какой тачке отъезжал?
Я не стал моргать, смотрел прямо.
— По доле.
— Что, по воровской?
Я кивнул.
— Терпил не трогал?
— Какое, батя.
— Так и надо.
Михалыч бросил сигарету под ноги, раздавил носком сапога. Повёл плечами, будто разминаясь.
— Ладно, пошли кумекать.
Сторожка за частоколом
Мы прошли через ворота, двое охранников проводили меня тяжёлыми взглядами. Лагерь выглядел старым, но жилым — брёвна потемневшие вросли в тайгу, улицы утоптаны, как в обычной деревне.
В сторожке пахло древесиной, железом и табаком. Печь потрескивала, на стене висела винтовка, рядом автомат, заботливо накрытый тряпицей, чтобы не пылился.
Михалыч уселся на лавку, подался вперёд, сцепил пальцы.
— Ну, слушай, брат, рассказываю.
Я сел напротив, ждал.
— Мы тут не просто так. Бабы-старики думают, что в тайге бандиты сидят, золото роют. Да пусть так думают. Но золото — это дерьмо, его все копают.
Я чуть прищурился, но молчал.
Михалыч кивнул на стол, подвинул мне кусок чёрного камня.
— Вот что мы копаем.
Я взял.
На ощупь — ледяной. Будто не из земли его достали, а из самой ночи, из черноты, что глубже леса, глубже всех шахт и ям.
— Что это за хрень?
Михалыч глянул пристально, сквозь дым от самокрутки.
*************
Михалыч поднялся с лавки, стряхнул табачную крошку с колена и двинулся к двери.
— Ладно, брат, пойдём покажу, раз уж ты с нами, — сказал он негромко. — Сам глянешь, что тут к чему.
Я не возражал.
Мы прошли через посёлок, двинулись по утоптанной тропе между срубами. В стороне валялись бревна, аккуратно сложенные штабелями. По дворам сновали люди, не бандиты в обычном понимании, не шантрапа, а работяги — крепкие мужики, молча занятые своим делом.
Завернули за крайний дом, и передо мной открылся прииск.
Место было вырытое вглубь, старые выработки. Внизу кипела работа — человек десять копошились в ямах, орудовали лопатами, ломами, железными скребками. Где-то в стороне рыл экскаватор, ковш лениво загребал землю, выбрасывал её на обочину.
Там и сям лежали штабеля камней, разбитых плит, куски скального грунта. Деревянные лаги держали стены выработки, чтобы не осыпалось.
Я огляделся.
Копали серьёзно. Не просто как старатели, а будто кто-то точно знал, что ищет.
— И давно у вас тут это дело? — спросил я, спускаясь за Михалычем вниз.
— Достаточно, чтоб знать, куда копать, но не настолько, чтобы всё достать, — ответил он.
Он подвёл меня к краю одного из раскопов. Внизу, среди битого камня, лежала огромная плита.
Гладкая, чёрная, треснувшая по центру. Края обвалились, кое-где вывалились куски, обнажив плотную структуру камня.
Я присел на корточки, провёл ладонью по поверхности.
— Ни хрена себе, — пробормотал.
Камень не был простым.
Михалыч усмехнулся, присел рядом, постучал по плите костяшками пальцев.
— Вот за эту штуку, брат, очень серьёзные люди выкладывают очень серьёзные бабки.
Я взглянул на него.
— Что за люди?
— Нам не надо знать, кто, — спокойно ответил он. — Нам надо доставлять. Хоть целый, хоть крошёный.
Он снова постучал по камню.
— Но если целиком его вытащить, заплатят густо. Так густо, что на три жизни хватит.
Я молча смотрел на треснувшую глыбу.
Внутри уже вертелся вопрос — что это за чёртов камень такой?
Но пока я держал его при себе.
Михалыч встал, хлопнул меня по плечу.
— Ладно, пошли назад. Не всё сразу, брат.
Мы вернулись в сторожку, оставляя раскоп за спиной.
***********
Михалыч закурил, раскуривая неторопливо, смакуя дым. Табуретка под ним скрипнула,— он наклонился, вытянул руку, плеснул чаю в два гранёных стакана. Один подвинул мне, второй оставил перед собой.
Я обхватил стакан ладонями, огляделся ещё раз.
В общем и целом не похожи эти ребята на бандюков, которые могли бы бесприделом заниматься. Здесь всё по делу, всё работает, как заведённый механизм. Люди при деле, дисциплина, оружие не для показухи, а для дела. Не те, кто ворует наугад или бездумно грабит.
Михалыч что-то ещё рассказывал — про то, как тут всё устроено, кто что копает, какие бывают заказы. Я слушал, но уже без внимания. В голове вертелось другое, и в конце концов я решился спросить впрямую.
— Слушай, Михалыч, — сказал я негромко, делая вид, что просто завёл разговор за жизнь. — Я в посёлке кантовался какое-то время… И вот такую штуку слышал. Мол, ваши ребята на дом напали, девку похитили. Это ваших рук дело?
Михалыч замер на секунду, взгляд его стал тяжёлым, сигарета застыла в зубах.
А потом нахмурился, осекся.
— Ты чего, парень? — спросил медленно, будто взвешивая слова.
— В смысле?
Он поставил стакан, подался чуть вперёд.
— Это ты к чему такую гнилую маляву затеваешь? Ты видишь, у нас тут люди ответственные, мы такой ерундой не занимаемся.
Я молчал, не отводил взгляда.
Михалыч кивнул самому себе, хмыкнул.
— И чего это ты, братец, как мент интересуешься?
Я выдохнул. Решил не юлить.
— Потому что девку я знал. С детства.
Михалыч внимательно смотрел, не перебивал.
— Батя её со мной бок о бок работал, когда жив был, — продолжил я. — Так что, если кто думает, что я просто так спрошу и забуду, то не выйдет.
Тишина повисла тяжёлая.
Михалыч задумчиво почесал бороду, выдохнул через нос.
— Ну что ж, — сказал он наконец. — Тут ты не по адресу, парень. Но… Наволочка у меня есть по этому поводу.
Я прищурился, ждал.
— Мы недавно медведя ходили валить. Того самого, что нашего человека порвал. И наткнулись на одну делюгу.
Он протянул руку, взял со стола карту, развернул её, ткнул пальцем.
— Вот тут, за каменистой грядой, нашли шалаш браконьеров. С виду обычный, но внутри — бабские шмотки. Платье порванное, обувка.
Я напрягся.
— Ваши люди туда заглядывали?
— Глянули, да и пошли дальше, — ответил он спокойно. — Нам оно не к делу. А вот ты может, и разведал бы. Кажись, твоя тема.
Он сложил карту, протянул мне.
— Бери. В хозяйстве пригодится.
Я взял, не торопясь раскладывая её, взглянул на точку, что он отметил.
В голове уже начинали складываться куски этой хреновой мозаики.
**********
Я выбрался из посёлка ближе к вечеру.
Михалыч дал карту, махнул рукой — мол, дело твоё, хочешь, иди, нам до этого дела нет. Я ничего не ответил, только кивнул, сунул карту в карман и двинулся в тайгу.
Идти пришлось долго.
Дорога была тропой только на карте, а в реальности — это была бесконечная стена зелени, плотный, вязкий лес, который цеплялся за меня ветками, швырял в лицо паутину, сбрасывал под ноги гнилые сучья.
Я ломился сквозь чертополох, шёл, не жалея рук. Колючки рвали ладони, пробивались сквозь брюки, цеплялись за сапоги. Ветки стегали по лицу, мелкие сосны гнулись и хлестали в ответ, но я не останавливался.
Дальше пришлось форсировать ручей. Узкий, но быстрый, он бурлил в камнях, вился между корягами. Я разогнался и прыгнул, приземлившись на промокшую глину, чуть не завалился, но удержался, схватившись за тонкое дерево.
Шёл всю ночь.
Давил шаг, мимоходом замечая в просветах ветвей звёзды, острые, как лёд. Иногда останавливался, прикрывал глаза, слушал тайгу. Она дышала, шумела, жила своей жизнью.
Под утро, когда туман ещё стелился между соснами, я выбрался на опушку.
На рассвете тайга была тиха, даже птицы не кричали, только где-то далеко ухал филин.
Я увидел шалаш.
Небольшой, хлипкий, наспех слепленный из жердей и лапника. В стороне валялись обломки кострища, обугленные палки, остатки провизии.
Подошёл ближе, осторожно заглянул внутрь.
Тряпьё. Кинутые впопыхах вещи. И среди этого рваное платье.
Я присел на корточки, не торопясь, осмотрелся.
Должно быть ещё что-то.
Прошарив по углам, нащупал тонкую леску.
Она была натянута, уходила под ковёр из хвои и веток, устилающий пол шалаша.
Я потянул, почувствовал сопротивление.
Значит, привязана.
Откинул слой лапника, разгрёб ветки.
Под ними оказалась деревянная крышка.
Я застыл на миг, прислушался.
Тишина.
Пальцы легли на край доски, подцепил, потянул вверх.
Крышка скрипнула, открывая тёмный провал вниз.
Лестницы не было, просто земляные ступени, выдолбленные прямо в глине.
Я спустился.
Запах сырости, грязи и чего-то ещё.
Комната. Выкопанная в земле, укреплённая досками.
Я сделал шаг вперёд — и замер.
В углу сидела девочка.
Голая, вся в царапинах, синяках, сжалась в комок, дрожала, уткнувшись лицом в колени.
Нюрка.
Она услышала меня, но не подняла головы, только съёжилась ещё сильнее, будто я был ещё одним из тех, кто это с ней сделал.
Я вдохнул, сказал тихо:
— Нюр, это я.
Она дёрнулась, вскинула голову.
Глаза покрасневшие, распухшие от слёз, губы искусаны, руки в грязи.
— Вас… Василий? — голос хриплый, еле слышный.
Я шагнул ближе, медленно, без резких движений.
— Я. Всё, всё, тише. Я тебя заберу.
Она зашлась в плаче, всхлипывала громко, дрожала.
Я развернул куртку, накрыл её, поднял.
Лёгкая, как перо, хрупкая, тёплая от жара, от страха.
Я вывел её наверх, под небо, усадил на траву.
Достал её рваное платье, помог натянуть, потом снял свою куртку и накинул сверху.
Куртка закрыла её до колен, она сжалась в ней, как в коконе.
Я опустился рядом, глядя на светлеющее небо.
В груди бурлила ярость.
************
В сторожке было тихо.
Нюрка припала к кружке с чаем, обхватила её ладонями, будто боялась, что тепло исчезнет, что всё это просто сон, и сейчас она снова окажется там, в сырой яме, среди темноты и страха.
Я сидел напротив, не торопил.
— Ты говорила, что видела раньше в деревне двоих, — сказал я негромко.
Она кивнула, не поднимая глаз.
— Описать сможешь?
Нюрка сжалась в куртке, сделала короткий вдох.
— Один… крупный, бородатый, плечи широченные. Лицо всё в складках, как у старика, а он вроде не старый… Он первый зашёл, он всё…
Я медленно кивнул.
— Второй?
Она прикрыла глаза, вспоминая.
— Худой… лицо костлявое, глаза чёрные, нос кривой, перебитый. Он больше молчал, но когда смотрел… страшно было.
Я не моргнул.
Кривошеев.
Бурков.
Чёртовы ублюдки.
Я видел их у Лосева. Четверо стояли вокруг карты, строили планы. Тогда я не знал, о чём они думают. Теперь знал.
Пальцы плавно сжались в кулак.
Михалыч всё это время сидел молча, слушал, выкуривая сигарету за сигаретой. Сейчас он убрал окурок в пепельницу, поднял на меня взгляд.
— Ну что, парень, вижу, у тебя в башке уже что-то сложилось.
Я медленно выдохнул, но ярость внутри кипела.
— Сложилось.
— Это хорошо. — Михалыч двинул плечами, потянулся за новой папиросой, раскурил, медленно выпуская дым.
— Но ты мне вот что скажи… Что ты теперь с этим делать будешь?
Я посмотрел на него.
— Найду их.
— А дальше?
Я промолчал, хотя внутри уже всё решил.
Михалыч кивнул, затянулся, снова выдохнул.
— Ты парень, вижу, не дурной, но горячий. А горячка — она в таких делах до добра не доводит.
Он подался вперёд, опёрся локтями на стол, посмотрел прямо, без суеты, без понтов.
— Вот ты мне скажи, знаешь, как на зоне таких встречают?
Я не ответил, но знал, к чему он ведёт.
— Я тебе расскажу, чтоб у тебя в голове всё правильно разложилось.
Он постучал пальцем по столу, будто расставляя точки над "и".
— Там таких, как эти двое, сначала под шконку загоняют, потом в петушатник определяют. Потом либо живут они в своём дерьме, либо кончаются, как собаки, с мусорным мешком на башке. На них никто не смотрит, никто руку не подаёт, и если такому обосранцу в чай плюнуть — он спасибо скажет, потому что хуже уже не будет.
Михалыч задумчиво посмотрел в потолок, потом снова на меня.
— Это закон. Он старый, как сам уклад арестантский.
Я не перебивал.
— Вот и говорю тебе, не марайся сам. Ты не для того по лесу ночью ломился, чтобы потом в одной грязи с ними кататься. Ты своё дело сделал, девчонку вынес. Теперь надо, чтоб всё по уму было.
Он пальцем постучал по столу, словно подытожил.
— Приводи их сюда. Мы тут потолкуем. Не смотри что сами ушлые, парни за спокойствие с местными. Очень даже…
Я смотрел на него, молчал.
Михалыч кивнул.
— Делай правильно, парень. У тебя ещё жизни впереди много. А эти — они своё уже надышали.
Я встал, взял карту, на секунду задержал взгляд на месте, где видел их в последний раз.
— Ладно, — сказал я негромко. — Значит, так и будет.
*********
Я ворвался в дом Лосева резко, на ходу срывая шапку, глаза горели. В руке сжимал золотую цепь — тяжёлую, массивную, с толстыми звеньями.
За столом сидели четверо. Кривошеев, Бурков, Мохнаткин и Челноков. Они только было принялись за еду, кто-то хлебнул из кружки, кто-то закурил.
Егерь прищурился, не торопясь отрываясь от карты.
— Ты чего несёшься, как ошпаренный?
Я выдохнул, будто пытался отдышаться, глянул на всех разом и заговорил быстро, с жаром:
— Золото!
В избе стало тихо, даже кто-то из мужиков опустил ложку, замер.
— Какое золото? — спокойно спросил егерь, но глаза у него уже блеснули.
Я выкинул руку вперёд, цепь закачалась в воздухе.
— Такое! Сундуки, понимаешь? Полные!
Четверо переглянулись.
— Где? — голосом, ставшим хриплым, выдавил Кривошеев.
Я выдохнул, будто только собрался с духом говорить дальше.
— Зеки, что там копали… Они нашли схрон. Видать, там когда-то старые артели золото хранили. Всё разрыли, поняли, что за хабар, кинули инструменты передрались, поубивали друг друга. Кто живой остался похватали что могли и разбежались, кто куда!
— А золото? — не выдержал Челноков, сглатывая.
— Лежит там! Чёрт, пацаны, я вас звать за этим и прибежал! Я с Лапшиным уже два сундука на край вытащил, но одному не унести, тяжёлое как черти! А пока сидим тут, зеки могут вернуться.
Лапшин стоял за моей спиной, кивнул, поддакивая спокойно, но твёрдо.
— Так и есть. Я сам своими глазами видел, сундуки доверху забиты.
Мужики вздрогнули, ожили.
— Так чего стоим?! — Кривошеев резко встал, загремел стулом.
— Машину брать надо, черт моя то сломанная! — Бурков уже натягивал бушлат, запихивал за пояс нож.
— Да, да, ехать! — Мохнаткин даже пнул Челнокова, чтоб тот шевелился быстрее.
Егерь до сих пор молчал, но в глазах загорелся огонь.
— Ты уверен, Вась? — спросил он, но голос уже не был таким спокойным, как вначале.
— Ты меня за дурака держишь? — с вызовом глянул я. — Я своими руками цепь из сундука достал, вот, держи, дарю!
Егерь поймал цепь, повертел в руках.
— Чёрт… Ладно. Поехали.
Он сунул цепь в карман, резко встал, схватил ружьё, закинул ремень через плечо.
— Погнали!
*******
Машина громыхала по ухабам, раскачивалась на кочках. В кабине я сидел рядом с Лапшиным, остальные четверо тряслись в кузове, переговариваясь, мечтая уже, как поделят добычу.
Лапшин смотрел вперёд, на дорогу, потом хмыкнул, наклонился ко мне, сказал тихо:
— Даром эти падлы не знают, что их на убой везём, как парасей.
Я молча перевёл взгляд на него.
— Ты думаешь, их сразу?..
Лапшин усмехнулся, покачал головой.
— Да не, сперва на работу поставят. В яму, в самую глубь. Лопатами махать, как проклятые. А когда без еды, воды, руки в кровь раздерут — зеки их закапывать начнут, один за другим.
Он глянул в боковое зеркало, в котором отражались их лица — жадные, радостные, ничего не подозревающие.
— Никто и не найдёт.
Я не ответил, только вновь посмотрел в окно, где чёрной стеной стояла тайга.
— Егерь тоже при деле? — спросил я, больше для себя, чем у него.
Лапшин пожал плечами, хмыкнул.
— А ты как думаешь? Он с ними чуть не каждый день бухает.
Я медленно выдохнул, сжал пальцы в кулак.
Тут уже было всё ясно.
Эпилог
Прошло три недели, и зеки исчезли.
Как в воду канули — ни слуху, ни следа. Их лагерь оказался пустым, будто его и не было. Чёрный камень, который они копали, тоже пропал. Я сам ездил туда, проверял, но там, где раньше грохотали раскопки, теперь были лишь осыпавшиеся ямы, заваленные камнями.
В деревне многое изменилось.
Старого участкового посадили к чёртовой матери, теперь тут заправлял новый — молодой, с выправкой, но в глазах пустота, будто всё это ему безразлично.
А вот главное изменение случилось в лесхозе.
Директором назначили некоего Кривцова Николая. Я не знал, кто он такой, но по всем признакам — человек не из простых. Видать, важная шишка, связанная с теми, кто заправлял этой всей махиной. Лесхоз переделали под новый лад, людей поменяли, деньги пошли, дисциплина поднялась.
Всё замяли.
Но не всё ушло бесследно.
Староверы
Через месяц менты нашли захоронение.
На месте деревни, где жили староверы, вскрыли целую яму, забитую человеческими останками. Самозахоронение, так объяснили. Сектанты.
— У них так заведено, — рассказывал мне новый участковый, пожимая плечами. — Когда приходит конец, когда чувствуют, что миру … — сами ложатся в землю. Без насилия, без принуждения. Просто берут и уходят.
Я слушал его, смотрел на эти чистые, вымытые руки, на выглаженную форму.
Чушь это.
Я не верил, что люди целыми семьями зарываются в землю, только потому, что так велят их заповеди.
Но разбираться уже никто не собирался.
А в той же яме, среди староверов, нашли четырёх мужиков.
Кривошеев, Бурков, Мохнаткин, Челноков.
Уже не борзые, не громкие, не злые. Просто серыми глыбами лежали под землёй, как отбросы, закопанные в спешке.
Официально их записали в пропавшие.
Но я-то знал, кто их на самом деле закопал.
*********
Нюрка.
Про неё никто больше не слышал.
Подросла, уехала в город. Кто-то говорил, замуж вышла, кто-то шептался, что в проститутки подалась. Куда оно денется, после такого-то?
Я не знал. Да и если бы знал — что бы это изменило?
Травма осталась с ней навсегда.
Вот такие дела.
Я долго смотрел на тёмную линию леса на горизонте, потом затянулся, выпустил дым в сторону заката.
Тайга снова была тихой.
Будто ничего и не было в этих краях.
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ РАССКАЗА ТУТ <<<< ЖМИ СЮДА!
ГОСПОДА ПОМОГИТЕ СОБРАТЬ 50 КОММЕНТАРИЕВ К ЭТОМУ РАССКАЗУ!