Великий, но так и не познавший счастья 3
– Я ведь ее всего один раз о поддержке просил! Один-единственный треклятый раз! – яростно воскликнул царь, с размаху грохнув чарку кваса на деревянный стол так, что стоявшая рядом свеча подпрыгнула и тотчас приземлилась назад.
– Мин херц, не рви себе душу, – Меншиков мягко коснулся руки лучшего друга, успокаивая.
– Да порвано там уже все, что можно, Алексашка, – рвано вздохнул Петр, – три года уж, как порвано.
В ушах опять зазвучали слова Евдокии: "Чай мы цари теперь! Не престало нам слезы лить, Петруша!". Голос был писклявый, как у жирной амбарной крысы. И это был голос его жены.
В памяти вновь огненным вихрем вспыхнул тот страшный день, когда он вбежал в покои матери, где уже скопилось огромное количество народу от бояр до челяди.
Кто-то охал, кто-то причитал и тихо шмыгал носом, а некоторые и вовсе молились, готовясь к неизбежному. Наталья Кирилловна покоилась на многочисленных подушках. С лица царицы сбежала жизненная краска и теперь оно походило на восковую маску.
– Матушка, – рвущимся голосом прошептал Петр, опускаясь на колени перед самым родным человеком. Царица с трудом приоткрыла глаза и также тихо молвила:
– Петруша, мальчик мой...
Она хотела вымолвить что-то еще, но сил уже не было. Собрав остатки теплившейся в ней жизни, Наталья Кирилловна с трудом приподняла руку и слабеющими пальцами потрепала густые черные, как вороново крыло, кудри сына. Петр машинально подался вперед, вбирая тепло материнских рук. В этот краткий миг он вновь ощутил себя маленьким мальчиком, который засыпал, прижавшись к матери и уткнувшись в нее носом. А нежные мамины руки всегда меж тем перебирали непослушные пряди кудрявых волос.
Липкий страх охватил душу царя. Он вдруг осознал, что уходит его опора и заступница, мать, не побоявшаяся выйти с ним на крыльцо к разбушевавшемся стрельцам.
Из сладкого омута воспоминаний царя выдернул хриплый, свистящий кашель.
– Воздуху! –рявкнул Петр и сжал руку матери. Стоявшие около окна бояре потянулись, чтобы открыть его. Но стоило им коснуться ставней, как по покоям громом разнесся новый крик царя, заставивший всех вздрогнуть:
– Лекаря! Быстро!
Однако все застыли в каком-то странном оцепенении. Прошло еще несколько мучительно долгих секунд, Петр хрипло выдохнул:
– Не надо лекаря, поздно.
Дальше все было, будто в тумане. Мрачные лица бояр, фальшивые всхлипы, надрывный плач и ни одного искреннего слова или взгляда сочувствия. В церкви все стояли, потупив взор. Петру же больше всего на свете хотелось поскорее выйти из пропахшей ладаном церкви, вернуться в родной терем и мышкой забиться в самый дальний угол, чтобы только не было так больно и страшно.
По возвращении домой Петр Алексеевич скрылся в самой дальней комнате. Там было до того жарко, что с царского чела тотчас градом начал стекать пот. «Да уж, постарались добры молодцы, печь на славу истопили» – машинально усмехнулся Петр, рукавом стирая пот со лба.
«До чего ж душно-то здесь, ровно в келье монашеской! А может, так оно и лучше. Не все ли равно?» – безразлично подумал Петр, на которого вдруг напало странное оцепенение.
Не сбрасывая верхней одежды, царь забрался на кровать и сам не заметил, как начал проваливаться в тяжелую, тревожную полудрему. В этот миг до слуха будто сквозь толщу воды донесся недовольный голос Евдокии:
– Петруша, ты чего в сапогах да шубе на кровать залез?!
Эти слова, а паче всего – тон, коим они были сказаны, словно каленым добела железом полоснули по сердцу.
«В сапогах да шубе на кровать! Это все, что ее волнует, а у меня душа – в куски!»
– Дуня, Дуняша, – несчастно выдохнул он, хватая жену за руку, как утопающий хватается за соломинку. До дрожи, до головокружения хотелось быть слабым, уткнуться в чьи-нибудь колени и разрыдаться по-бабьи, в голос, не сдерживая всю ту боль, что грызла нутро, как охотничий пес добычу.
– Дуня, матушки больше нет! Нет, понимаешь?! – Просипел Петр, глядя на жену так, как малое дитя глядит на взрослого, способного дать защиту и тепло. В тот миг несгибаемый царь Петр Алексеевич как никогда нуждался в ласке, заботе и понимании.
Евдокия, тихо фыркнув, брезгливо высвободила руку из дрожащих пальцев мужа. После этого смерила его уничижительным взглядом, надменно вскинула голову и произнесла:
- Вытри слезы, Петруша! Нашел о чем кручиниться! Все мы уйдем из этого мира, а старая кар...княгиня довольно небо покоптила! Но мы-то ведь, Петрушка, покамест живы! Довольно сырость разводить! Чай мы цари теперь! Не престало нам слезы лить, Петруша!
Пока Петр судорожно глотал ртом воздух, пытаясь осмыслить услышанное, Евдокия надула губки и капризно изрекла:
– Ах, да, Петруша, прикажи мне платье царское новое пошить!
– У маменьки полон гардероб платьев! Носи – не хочу! – машинально откликнулся царь.
– Я?! Носить обноски твоей матушки?! – фыркнула она, закатив глаза – Я их в жизни не надену!
– Да ты в своем ли уме, девка?! – взбеленился отошедший от первого шока Петр, соскакивая с кровати. Не помня себя от ярости, он схватил первую попавшуюся под руку подушку и с гортанным рыком швырнул ее в женушку. Евдокия взвизгнула, увернулась и шмыгнула прочь из комнаты. Не в силах находиться в том помещении, где все было пропитано духом ненавистной женушки, Петр стрелой вылетел оттуда. Подумал немного и едва ли не бегом бросился прочь из терема. Постоял немного у порога, ощущая как прохладный ветер ласково треплет волосы, и отправился в немецкую свободу. Туда, где была его милая, добрая, понимающая Анна или, как ее ласково называл сам царь, Анхен.
***
Тряхнув головой, Петр Алексеевич с трудом вырвался из затягивающей трясины воспоминаний.
«Не-е-ет, мне необходимо уехать и хоть на время вырваться из этого кошмара,» –решительно подумал государь, тряхнув головой.
– О чем задумался, мин херц? – Раздался за спиной голос друга.
Петр оглянулся и сам не заметил, как губы его растянулись в улыбке.
Приятно все же, что за левым плечом всегда стоит лучший друг и самый верный соратник. «И когда он только успел из-за стола встать? Впрочем... кто его знает, сколько я тут уже сижу, ничего вокруг не замечая?» – вздохнул про себя Петр, а вслух ответил:
– Да вот думаю, успеешь ли ты за ночь вещички свои собрать да в путь отправиться?
Голос его был при этом настолько сух, что стороннему человеку явно сделалось бы не по себе. Меншиков же лишь удивленно округлил глаза:
– Это куда это меня твое величие отправить вздумало? Я вроде как никуда не собирался. Путешествия – дело затратное, знаешь ли.
– Поперек царского слова идешь?! – воскликнул государь, и вскочил со стула так резко, что нечастный предмет мебели с грохотом опрокинулся на пол.
Меншиков, наблюдавший за этой вспышкой, сцепил ладони в замок и поджал губы, пряча невольную улыбку.
«Ой, боюсь, боюсь тебя, мин херц, аж не знаю, в какую щель забиться,» – читалось во взгляде лукавых глаз.