– Не хочу на Дуньке Лопухиной жениться, Алексашка! – возмутился молодой царь Петр Алексеевич, нервно перебирая пальцами гусиное перо. Взгляд шестнадцатилетнего царя меж тем бесцельно блуждал по комнате, словно ища выход из капкана.
В сознании то и дело яркими всполохами мелькал милый сердцу образ Анны Монс.
– Аннушка, драгоценная моя Аннушка, – печально вздохнул государь, прекрасно понимая, что никто и никогда не даст ему добро на брак с этой девушкой. А ежели он воли боярской ослушается, то точно набат вновь прозвенит, и тогда уж не сносить ему головы: «обожаемая» старшая сестрица Софья явно воспользуется моментом.
– Хочешь-не хочешь, а надобно тебе жениться, мин херц, – вкрадчиво, почти ласково проговорил стоявший позади него Александр Данилович Меншиков, приобняв лучшего друга за плечи. Повисло тягостное молчание.
Петр чувствовал, что друг хочет сказать что-то еще, но сдерживается. «Странный он. Какие недомолвки и расшаркивания могут быть меж лучшими друзьями? Да и с кем еще можно отбросить все приличия, если не с настоящим другом?» – подумал Петр и махнул рукой, мол, «мели, Емеля, твоя неделя!». А после кинул на Александра Даниловича быстрый взгляд, будто напоминая: «но последнее слово все равно за мной».
– Женишься – поддержку обретешь, ведь Лопухины-то – род многочисленный, – тоном змея искусителя завел Меншиков. – А что бедны, аки мыши церковные, так это, твое величие, только на руку: они тебе верными будут, как псы сторожевые.
Петр долго молчал, теребя в руках многострадальное гусиное перо и обдумывая слова верного товарища, коего считал названным братом.
– Ну, раз это на пользу пойдет, значит быть по сему! – выпалил царь наконец, отбросив в сторону вконец истерзанное перо. – Авось привыкну.
– Вот и правильно! Вот и умница! – улыбнулся Меншиков, усаживаясь рядом.
– Но и от Аннушки отказываться не буду! – запальчиво воскликнул Петр, саданув ладонью по столу.
– Хитрый ты, мин херц, – расплылся в улыбке Меншиков и лукаво прищурился:
– Хочешь и рыбку съесть, и косточкой не подавиться?
– Ты как с царем разговариваешь?! – рявкнул Петр, вскакивая на ноги.
Меншиков лишь усмехнулся, демонстративно закинув ногу на ногу. Знал, что ему, едва ли не единственному во всей Руси-матушке, можно без опаски в разговоре с царем такие словесные кренделя выписывать.
Петр бросил на ухмыляющегося друга испепеляющий взгляд, опустился на стул и вздохнул:
– Почему я тебя еще в ссылку в самые дальние и холодные края не отправил, а?
– На ссылку я согласен, мин херц, но только в теплые края и с кучей прислуги, чтоб по первому зову бежали, – осклабился Меншиков и, дождавшись улыбки царя, сказал уже серьезно:
– Анну все же забыть придется, ежели тебе корона нужна и жизнь дорога, – усмехнулся Алексашка.
– Твоя правда, друг, – вздохнул Петр Алексеевич и вдруг сверкнул глазами:
– Решено: женюсь! А потом отправлюсь путешествовать. Тяжко мне тут, задыхаюсь я, – конец фразы молодой царь произнес почти шепотом, будто остерегаясь, что их могут услышать.
– А ты невесту-то хоть видел? – весело осведомился Меншиков, стараясь перевести тему. - Вдруг она страшная, аки смертный грех? А может, прекрасна, как утренняя заря над лесом...?
– А я почем знаю! Не видывал ее и видеть не желаю! Матушка выбрала эту гангрену на мою голову, а я даже портрета не видел.
– И не любопытственно?
– Мне на внешность наплевать, главное, чтоб мозг в наличии, и ладно будет, – небрежно бросил государь и, подперев кулаком щеку, уставился в окно.
***
День свадьбы наступил, и настроение у молодого Петра Алексеевича будто корова языком слизала. С недовольным видом царь облачился в традиционное царское платье.
«Да-а, потешатся бояре стародавней традицией, а мне со скуки помирать придется,» – мелькнуло в голове молодого царя.
В сознании на миг вспыхнула шальная мысль о бегстве. Петр выглянул в окно и невольно улыбнулся глядя на то, как дворовые ребятишки с упоением лазают по сугробам и катаются на санях с высоких горок.
– Вот бы и мне туда вместо того, чтобы мучиться в душных царских палатах, – печально вздохнул молодой правитель, выводя на запотевшем оконном стекле великое русское слово из трех букв: «мир». Больше всего на свете ему сейчас хотелось мира. В душе, вокруг и...просто повидать весь этот мир во всем его великолепии! А вместо этого приходилось сидеть в душных палатах.
Проклиная весь белый свет, Петр облачился в царское платье. Машинально помянув крепким словцом «треклятые многовековые традиции», царь вышел из собственных покоев и направился в богато убранные палаты встречать невесту. Однако, войти в заветное помещение ему не дали: нужно было ждать условного знака.
Решив, что в этот день не стоит гневить матушку, Петр уселся на лавке и стал терпеливо ждать того момента, когда за ним придут и сообщат, что невеста прибыла. Желая занять себя хоть чем-то, Петр решил подсмотреть в потайную щелочку. Уж больно интересно ему было, что там происходит.
В «просторных палатах», как звали это помещение в народе, было сумрачно, несмотря на обилие свечей.
«Вот вроде покои большие, а душно там, как в бане! Эх, а мне там еще и стоять, словно истукану в этом тесном старомодном тряпье!» – подумал царь, с размаху плюхнулся на уготовленное ему место, стал ждать. Минуты тянулись так медленно, что казалось, будто прошло уже несколько дней.
– Ну где там застряла моя гангрена? Ой, тьфу, сиречь невеста?! – пробормотал царь, с досадой хлопнув себя по коленям. Наконец, он услышал, как тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась. Встав со скамьи, царь устремил взор в «подглядывательную щель».
Увидев невесту, он выдавил из себя подобие улыбки. Евдокия шла медленно, будто боялась упасть.
Внезапно сзади раздались тихие шаги. Петр слишком хорошо знал эту «кошачью походку», а потому обернуться нужным не счел. Лишь спросил словно бы мимоходом:
– А чего она бледная такая? Нешто хворую мне в жены подобрали?
– Да леший ее знает, мин херц! Придворный лекарь сказал, что она здоровее твоей любимой кобылки. А что бледна, аки поганка лесная, так волнуется наверное. Небось не каждый день за царя за муж-то выходит, – хохотнул Меншиков, шутливо пихнув лучшего друга в бок.
***
Евдокию старательно вели под белы рученьки две молодые служанки. Каждый шаг давался будущей царице с большим трудом.
Внезапно она почувствовала на себе прожигающий взгляд.
«Смотрит, будто зверь лесной», – подумала Евдокия, поежившись.
«Да она дойдет уже в конце-то концов или мне самому ее на руках донести?!» – мысленно закипал царь.
«Неужели выпавшая на меня доля царская столь же тяжела, как это платье?» – тоскливо подумала девушка, чувствуя, что еще немного и она упадет, не в силах нести царские одежды весом двадцать килограмм.
К ее счастью, спустя пару мгновений, она все же добралась до уготованного ей места, на котором лежало сорок соболиных шкурок.
– Хоть присяду на несколько мгновений, – подумала царская невеста, опускаясь на место.
Она так волновалась, что не заметила, как рядом с ней сел один из родовитых князей.
Посидев немного, он поднялся и направился к выходу.
«Кажется, идут мне говорить, что невеста прибыла!– мелькнуло в сознании царя.
Он отпрянул от щелки и стал ждать, изображая из себя примерного мальчика и всем видом показывая: «Я тут ни при чем, меня тут нет и вообще я ничего не видел».
Дверь отворилась, и в комнату, чинно ступая, вплыл именитый боярин.
– Ваше царское величество! Прибыла Ваша невеста, она с нетерпением ожидает встречи с Вами! – торжественно произнес боярин, отвесив царю земной поклон.
«Лишь бы челом бить не начал, – поморщился про себя Петр – полы деревянные да и не мыли их сегодня».
– Пошлите за посаженным отцом! – небрежно бросил царь вслух и поднялся с места. Ноги деревенели при мысли о том, что еще немного и ему придется идти в ту треклятую душную комнату.
От всех этих пропахших древностью традиций ему становилось дурно.