— Марина, только на месяц. Ну что такого? — Алексей теребил ремешок часов, не глядя мне в глаза. — Маме некуда идти после операции. Ей нужен уход, понимаешь?
Я замерла, нож застыл над недорезанной морковкой. В голове вспыхнуло воспоминание: последний визит Людмилы Павловны, её кислая мина при взгляде на мою новую стрижку, бесконечное «а вот в наше время».
— Месяц? Точно месяц, Лёш? — горло перехватило, но я выдавила улыбку. — Ты же понимаешь... мы и так в тесноте.
Кухня в нашей «двушке» едва вмещала троих. С четвёртым, да ещё с таким габаритным характером, как у свекрови, станет совсем не продохнуть.
— Обещаю, — он приобнял меня сзади, потёрся колючим подбородком о шею. — Только пока она не окрепнет. Потом... потом что-нибудь придумаем.
«Что-нибудь придумаем»... Этой фразой Алексей всегда закрывал неудобные разговоры. Вот и сейчас — отступил к двери, избегая дальнейшего обсуждения.
— Пап, а бабушка правда к нам переезжает? — донёсся из комнаты голос нашей Катьки.
Четырнадцать лет, вся в прыщах и противоречиях. Глаза вечно подведены как у панды, вчера принесла двойку по алгебре. С ней и без бабушки проблем хватает.
— Временно, зайчонок, — откликнулся Алексей. — Бабуле надо помочь.
Я поморщилась. Катька терпеть не может, когда её называют «зайчонком», особенно при посторонних. Сейчас точно закатит глаза, отвернётся... Ну да, так и есть.
Людмила Павловна приехала в следующую субботу, на удивление налегке — всего два чемодана. Тогда это показалось хорошим знаком: не собирается надолго задерживаться.
Ха! Знала бы я...
— Мариночка, ты всё такая же... эффектная, — выдавила свекровь, окидывая меня оценивающим взглядом. — Только в твоём возрасте уже можно бы и посолиднее одеваться.
Я опустила глаза на свой любимый домашний костюм — обычные джинсы и свитер.
— А внученька-то как вытянулась! — тут же переключилась Людмила Павловна, не дожидаясь моей реакции. — Ой, а что это у тебя с волосами, Катенька? И эти ужасные чёрные глаза... Ты что, гот?
— Эмо, — буркнула Катя, отступая к своей комнате. — И это не ужасно. Это стиль.
— В наше время... — начала свекровь, но я перебила:
— Давайте я покажу вашу комнату. Мы с Катей немного потеснились, освободили ей диванчик.
— Спасибо, дорогая, — кивнула Людмила Павловна с таким видом, будто делает нам одолжение. — Но не волнуйтесь, я ненадолго. Вот поправлюсь немножко, а там видно будет.
«Там видно будет». Я бы должна была насторожиться уже тогда.
Уже через неделю Людмила Павловна перетащила в «свою» комнату половину содержимого наших шкафов. На кухне появились какие-то странные баночки с травами — «для здоровья». В ванной выстроилась батарея пузырьков с БАДами — «я же после операции». В холодильнике пропал правый верхний угол — «только для моих диетических продуктов».
Каждый мой приход с работы начинался с перечисления проступков Кати:
— Ты знаешь, во сколько она вчера пришла домой? А этот мальчик, который звонит ей каждый вечер, ты его проверяла? А ты в курсе, что она совсем не ест мясо?
Катька замыкалась, огрызалась, хлопала дверью. Алексей делал вид, что не замечает этого напряжения, отшучивался или срочно вспоминал про дела на работе.
Через месяц я как бы невзначай спросила:
— Людмила Павловна, вы уже думали, когда будете возвращаться к себе?
Она посмотрела на меня так, будто я предложила ей прыгнуть с крыши:
— Деточка, но ведь мне операционный шов ещё полностью не зажил... А врач сказал, минимум три месяца реабилитации. Разве Алёша тебе не говорил?
В тот вечер я впервые серьёзно поссорилась с мужем.
— Ты же сказал — месяц! Один месяц, Лёша!
— Да что тебе жалко, что ли? — он вдруг повысил голос. — Мать моя всё-таки! Не на улицу же её выгонять!
— А собственная квартира у неё куда делась? — не сдавалась я.
— Далеко от больницы... без лифта... — забормотал Алексей. — Потом, это... ремонт начали... Да и Катьке полезно с бабушкой побыть.
И вот так, на вечно отодвигающихся сроках, отговорках и внезапно возникающих препятствиях, Людмила Павловна прожила у нас месяц... другой... третий...
За окном сменялись листья на деревьях, а в нашей квартире становилось всё теснее и душнее.
— Это что ещё за кастрюля? — я замерла на пороге собственной кухни, разглядывая незнакомый предмет на плите.
— Скороварка, Мариночка, — с нотками превосходства объяснила свекровь. — Я же вижу, как ты устаёшь после работы. Теперь борщ будет готовиться в три раза быстрее!
Я стиснула зубы. Моя кухня уже давно перестала быть моей. Людмила Павловна переставила всё по своему усмотрению: «Так удобнее, милая». Выбросила половину моих специй: «Они только желудок портят». Повесила свои полотенца: «Наконец-то приличные».
Казалось, ещё немного — и она перекрасит стены.
— Люда, вообще-то, у нас была кастрюля, — я попыталась говорить спокойно. — Той, что вы выбросили на прошлой неделе, мне вполне хватало.
— Что ты, дорогая, я ничего не выбрасывала, — возмутилась свекровь, прижимая руку к груди. — Она была с треснутой ручкой! Я отнесла её на помойку, чтобы вы, не дай бог, не обожглись.
— Это был мой свадебный подарок... — сглотнула я.
— Ну и что? — фыркнула Людмила Павловна. — А это мой подарок вам на новоселье. Запоздалый, правда... Сам Алёшенька сказал — купи, что считаешь нужным.
«Алёшенька». Сердце ухнуло куда-то вниз.
— Триста рублей?! — Людмила Павловна изумлённо всплеснула руками. — За такие копейки сейчас даже полы не помоют как следует!
Я только открыла рот, чтобы возразить, но свекровь уже перепорхнула к другой теме:
— А этот мальчик, с которым Катюша гуляет, он из приличной семьи? Мне кажется, он дурно на неё влияет. Катя стала просто невыносимой! Вчера представляешь, что она мне заявила? «Не трогайте мои вещи, это личное». Ха! В моё время...
— Людмила Павловна, — я сделала глубокий вдох, стараясь говорить вежливо, — Кате четырнадцать. У неё переходный возраст. Мы с Лёшей договорились уважать её личное пространство.
— Вот именно поэтому я и беспокоюсь! — всплеснула руками свекровь. — Никакого контроля! Что она там прячет? Наркотики? Сигареты?
— Дневники, — устало сказала я. — Личные дневники и плакаты любимой группы. Можете не волноваться.
— Ой, а ты проверяла? — подозрительно прищурилась Людмила Павловна. — Ты ведь не проверяла! Я что-то не помню, чтобы ты заглядывала в её комнату!
Я с трудом сдержала волну ярости.
— Я доверяю своей дочери, — отчеканила я.
— Мам, я к Лизке, — Катя мелькнула в коридоре, быстро впихивая ноги в кроссовки.
— Стоять! — голос Людмилы Павловны раздался из комнаты. — А уроки?
— Сделала, — буркнула Катя, не оборачиваясь.
— А платье погладила к завтрашнему дню? — не унималась свекровь, появляясь на пороге. — Ты же знаешь, что завтра мы идём в театр!
— Я не пойду, — выпалила Катя. — У меня другие планы.
— Какие ещё планы? — Людмила Павловна упёрла руки в бока. — Я специально билеты заказала! И Лёшенька сказал...
— Пусть Лёшенька сам и идёт! — взорвалась Катя. — Достали уже со своими указаниями! Это моя жизнь!
Дверь хлопнула так, что посыпалась штукатурка.
Я застыла с папкой документов в руках — только вернулась с работы и ещё не успела раздеться.
— Ты видела?! — всплеснула руками свекровь. — Ни здравствуйте, ни до свидания! Распустили девчонку!
— А вы видели? — ровным голосом спросила я. — Видели, что она уже неделю ночует у подруги? Что она ест в два раза меньше? Что у неё запали глаза?
— Переходный возраст, — отмахнулась Людмила Павловна. — Все мы через это прошли.
— Нет, — я шагнула вперёд, впервые глядя свекрови прямо в глаза. — Катя бежит из дома. И знаете почему? Потому что её здесь душат контролем и придирками.
— Что ты несёшь?! — возмутилась свекровь. — Я лучше вас обоих знаю, что нужно девочке в этом возрасте!
— Катя — моя дочь! — я повысила голос. — И хватит уже решать за неё!
— А ты хорошая мать? — свекровь прищурилась. — Если бы не я, девчонка бы совсем от рук отбилась! Алёша со мной полностью согласен!
Я застыла.
— Что значит «согласен»? — осторожно спросила я. — Вы обсуждаете меня за моей спиной?
— Мы обсуждаем ситуацию, — отрезала Людмила Павловна. — Алёшенька, между прочим, очень доволен, что у вас теперь всегда горячий ужин. И чистые рубашки. И домашние пирожки. Не то что раньше... — она поджала губы.
Я молча развернулась и ушла в ванную. Включила воду на полную мощность, чтобы не было слышно, как я реву.
Я долго не решалась проверить выписку со счёта. Что-то подсказывало: лучше не знать. Но однажды, разбирая почту, я всё-таки открыла конверт из банка.
Сумма перевода обожгла глаза: 120 000 рублей. Получатель: Горина Людмила Павловна.
Руки задрожали. Мы копили эти деньги на летний отдых. Целый год откладывали понемногу, отказывая себе во всём. Катя так мечтала увидеть море...
— Лёша сказал, что вы всё равно пока не собираетесь никуда ехать, — как ни в чём не бывало объяснила свекровь, когда я показала ей выписку. — А мне нужно было срочно закончить ремонт в квартире. Я же не могу вечно у вас жить!
Я едва сдержалась, чтобы не расхохотаться ей в лицо. «Не могу вечно у вас жить». Ага. Конечно.
— Людмила Павловна, мы копили эти деньги полтора года, — голос дрожал. — Вы не имели права...
— Я верну, — махнула она рукой. — Как только пенсию получу. Не жадничай, Марина. Неужели тебе жалко денег для матери твоего мужа?
Муж. Да, точно. Нужно поговорить с Алексеем.
Вечером, когда свекровь ушла в магазин, я загнала его в угол:
— Лёша, какого чёрта?! Как ты мог отдать наши деньги?!
— Тише ты, — он нервно оглянулся на дверь. — Маме действительно нужно было закончить ремонт. Ты же сама хочешь, чтобы она поскорее вернулась к себе, разве нет?
— Хочу, — кивнула я. — Но меня удивляет, что за год этот ремонт так и не закончился. И что ты даже не посчитал нужным посоветоваться со мной, прежде чем отдать семейные сбережения!
— Да ладно тебе, — он попытался улыбнуться. — Подумаешь, один раз не поедем на море. Зато потом...
— Потом — что? — перебила я. — Будет другая причина. А потом ещё одна. И ещё.
Алексей отвёл глаза:
— Ты преувеличиваешь.
— Лёш, — мне вдруг стало очень важно услышать ответ, — скажи честно: ты вообще хочешь, чтобы твоя мама когда-нибудь съехала от нас?
Он помолчал. Потом вздохнул:
— Ей некуда идти, Марин.
— То есть ремонта никакого нет? — я похолодела.
— Ну... не совсем. Там действительно начали... но потом остановили. Квартиру тети Зины она продала ещё полгода назад.
— Что?!
— Ты не понимаешь, — забормотал он. — Ей было тяжело с деньгами, одной... А так у неё хоть какая-то финансовая подушка... И потом, она же нам помогает...
Я молча смотрела на него, не веря своим ушам.
— ...Так и случилось. Они привыкли, теперь уже не выгонят.
Голос доносился из кухни. Я замерла за дверью, боясь пошевелиться.
— Я же тебе говорила, Тань, — это была Людмила Павловна. — Надо только правильно всё рассчитать. Сначала немножко поболеть, потом пожалобнее выглядеть. Сыночка у меня — тряпка, жену слушается, но материнская любовь — это святое.
Смешок.
— А с ремонтом хорошо придумала, — одобрительно сказал женский голос. — И деньги получила, и оправдание есть.
— Ой, да какое оправдание! — хохотнула Людмила Павловна. — Год прошёл, а они до сих пор верят, что я вот-вот съеду. Никуда я отсюда не денусь. Сына увезу к себе разве что. А эта пусть с дочкой остаётся. Невестушка, конечно, злится, но что она сделает? Квартира-то общая. Выписать меня не имеет права. А я, знаешь, уже и телевизор присмотрела новый — у них этот старьё. Пусть Алёшенька подарит мамочке.
Смех.
Я медленно отступила от двери и на цыпочках ушла в спальню.
В голове стучало одно: «Год прошёл. Год. А они до сих пор верят».
Боже, какая же я дура.
— Марин, ты что, плакала? — Катя заглянула в мою комнату и застыла на пороге.
Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Вещи были разбросаны по комнате — впервые я устроила настоящий обыск в собственном доме.
— Кать, у тебя есть копия свидетельства о рождении? — спросила я, не поднимая глаз.
— Э-э... в школе, наверное, — растерялась дочь. — А что случилось?
— Я не могу найти наши документы, — глухо сказала я. — Все документы: свидетельства, паспорта, даже договор на квартиру. Всё пропало.
— Спроси у бабули, — хмыкнула Катя. — Она же у нас всё контролирует.
— Уже спросила, — я наконец посмотрела на дочь. — Знаешь, что она ответила? «Наверное, ты сама куда-то засунула и забыла. Склероз начинается, да, Мариночка?»
Катя прошла в комнату и села рядом со мной.
— Прикинь, — продолжила я, — я нашла справку из больницы. Твоей бабушке не делали никакой операции. Ни год назад, ни два.
— Она... соврала? — Катя моргнула. — Но зачем?
— Чтобы переехать к нам, — я вздохнула. — И остаться насовсем.
Мы помолчали. Потом Катя осторожно положила руку мне на плечо:
— Мам... Я хочу к Лизке переехать совсем. Её родители не против. У них большая квартира, и они нормальные... не лезут всё время.
Сердце сжалось. Неужели мы настолько всё запустили?
— Она меня совсем загнобила, — вдруг всхлипнула Катя. — Каждый день достаёт: то я так сделала, то сяк. Одеваюсь не так, говорю не так. На дневник мой напала — вытащила из-под подушки. Сказала, что всё папе расскажет.
— А там что-то такое... — я замялась, — о чём стоит беспокоиться?
— Да блин, просто глупости всякие! — вспыхнула Катя. — Про Димку, как мы целовались... ну и про то, что я её ненавижу.
Я кивнула, чувствуя, как внутри всё холодеет:
— Иди к Лизе. Хотя бы пока я тут не разберусь.
— А ты... — она замялась. — Ты справишься?
— Я всё исправлю, — пообещала я, крепко обнимая дочь. — Даже не сомневайся.
Пришлось взять выходной на работе. У меня был чёткий план: сначала банк, потом МФЦ, потом разговор с мужем. Я не знала, чем всё закончится, но точно понимала — так продолжаться не может.
В банке мне выдали новую выписку. За прошедший год с нашего счёта ушло почти полмиллиона рублей — всё на карту Людмилы Павловны. Регулярные переводы, каждые две-три недели. Она вытягивала из нас деньги, как пылесос.
— Вы можете заблокировать счёт, — посоветовала сотрудница банка. — Если считаете, что происходит несанкционированное списание.
— Нет, — покачала я головой. — Муж сам делает эти переводы. Скажите... а могу ли я открыть отдельный счёт? Чтобы муж не имел к нему доступа.
— Конечно, — кивнула девушка. — Давайте оформим?
В МФЦ я подала заявление на восстановление всех документов. Дома я всё обыскала и нашла только старые фотографии и справки — лежали в коробке под кроватью. Всё остальное как сквозь землю провалилось.
— Госпожа Маркина, — сказала мне девушка из МФЦ, проверяя данные, — а вы в курсе, что по вашему адресу прописан ещё один человек?
Я нахмурилась:
— Конечно. Дочь, муж и я.
— И ещё Горина Людмила Павловна, — девушка повернула ко мне экран. — Прописана три месяца назад.
Земля ушла из-под ног.
— Ты прописала свою мать в нашей квартире... и даже не сказал мне? — тихо спросила я, глядя на мужа.
Алексей выглядел как нашкодивший пятиклассник — переминался с ноги на ногу, не поднимая глаз.
— Марин, ну ты же сама понимаешь... Маме нужна была прописка для поликлиники. И потом, тебе какая разница? Она же всё равно тут живёт.
— Какая разница?! — я сорвалась на крик, потом заставила себя успокоиться. — Лёша, она не просто прописалась. Она стала полноправным владельцем доли в нашей квартире! Ты вообще понимаешь, к чему это может привести?
— Да брось, — он наконец посмотрел на меня. — Это же формальность.
— Нет, не формальность. Твоя мать специально всё это подстроила. Знаешь, что я выяснила? — я достала выписку. — Вот, смотри. Почти полмиллиона за год. Где эти деньги? Где?!
— Ремонт... — забормотал он, но я перебила:
— Какой ремонт, Лёш?! Нет никакого ремонта! Твоя мать продала свою квартиру год назад, ещё до того, как переехала к нам! Никакой операции не было — я нашла справку! Она всё это придумала!
— Да не может быть, — он отмахнулся, но в глазах мелькнула неуверенность.
— А теперь ещё и тайком прописалась. Зачем, Лёш? — я почти умоляла его. — Подумай! Зачем человеку, который собирается съезжать, регистрироваться по новому адресу?
Он молчал, переваривая информацию.
— Лёша, — мой голос дрогнул, — если ты сейчас не встанешь на мою сторону, нам конец. Я больше не могу так жить.
Вечером мы сидели на кухне — я, Алексей и Людмила Павловна. Мужа словно подменили: он сидел прямо, с непривычно решительным выражением лица.
— Мама, — начал он ровным голосом, — нам нужно серьёзно поговорить.
— Конечно, сынок, — улыбнулась Людмила Павловна. — Я как раз хотела предложить... О! Чуть не забыла сказать. Я договорилась о ремонте ванной. Тут у вас всё так устарело. Бригада придёт в понедельник.
— Никакого ремонта не будет, — отрезал Алексей. — И вот что я хочу сказать: тебе нужно съехать. Прямо сейчас.
Людмила Павловна замерла с поднесённой ко рту чашкой:
— Что значит «съехать»? Это шуточки такие?
— Никаких шуток, — я наконец обрела голос. — Мы знаем, что никакой операции не было. Знаем, что вы продали квартиру задолго до переезда к нам. И про деньги знаем. И про тайную прописку.
— Господи, Мариночка, что за чушь! — всплеснула руками свекровь. — Я конечно, понимаю, что тебе тяжело делить территорию, но выдумывать такое...
— Не выдумывать, — перебила я, доставая папку. — Вот справка из поликлиники. Вот выписка из банка. А вот данные из МФЦ о том, что вы каким-то образом оказались прописаны в нашей квартире.
Людмила Павловна побледнела, но быстро взяла себя в руки:
— Алёшенька, я всё объясню. Маме просто некуда было идти... А потом я так привыкла к вам... Я ведь столько вам помогаю! И с Катей, и по хозяйству...
— Прекрати, — неожиданно жёстко оборвал её Алексей. — Я всё слышал. Марина записала твой разговор с подругой. Про то, как ты нас обманывала. Про то, что собиралась увезти меня от семьи.
— Наговоры! — вскинулась Людмила Павловна. — Да твоя жена меня с первого дня возненавидела! Всегда пыталась нас поссорить! А я только добра вам желала!
— Хватит, — я поднялась со стула. — У вас две недели, чтобы съехать. Два варианта: либо вы едете в свою квартиру...
— У меня нет квартиры! — взвизгнула свекровь.
— Значит, снимете, — парировала я. — Деньги у вас есть. Или мы подаём в суд о принудительном выселении. Решайте.
Людмила Павловна обернулась к сыну:
— Лёшенька...
— Это окончательное решение, мам, — сказал он тихо. — Если бы ты честно сказала, что тебе негде жить... Мы бы что-нибудь придумали. Но ты нас обманывала. Прописалась за моей спиной. Манипулировала.
— Да как вы смеете! — Людмила Павловна вскочила, опрокинув стул. — Я вам всё отдала! Всю жизнь! А вы меня на улицу!
— Никто вас на улицу не гонит, — вздохнула я. — Мы нашли для вас съёмную квартиру. Недалеко отсюда. Первые три месяца мы оплатим. Дальше — справляйтесь сами.
— Мразь! — свекровь резко развернулась ко мне. — Это ты его настроила! Ты всё это подстроила!
— Мам, хватит, — Алексей взял её за плечо. — Иди к себе. Собирай вещи. Завтра начнём перевозить.
И тут Людмила Павловна сделала то, что я никак не ожидала. Она осела на пол и заплакала. Громко, с надрывом, по-детски:
— Сыночек... не бросай маму... одна совсем... помру ведь, никто и не узнает...
Я напряглась. Этот приём мог сработать.
Но Алексей лишь покачал головой:
— Мам, ты же помнишь, что сказала своей подруге? Что я — тряпка? Что ты можешь мной манипулировать? Что собиралась увезти меня от семьи? Я всё слышал.
Рыдания резко оборвались. Людмила Павловна заморгала, оценивая ситуацию:
— Я такого не говорила! Вы всё придумали! Вы сговорились против меня!
— До свидания, Людмила Павловна, — я открыла дверь из кухни. — Завтра начинаем переезд. Конец разговора.
Следующие две недели выдались адскими. Свекровь то рыдала, то угрожала, то пыталась разжалобить. Однажды даже вызвала скорую, симулируя сердечный приступ. Но мы с Алексеем держались стойко.
А потом она просто исчезла. Просто собрала вещи и ушла, не прощаясь. Мы даже не знали, куда — пока не получили бумаги о выписке. Оказалось, Людмила Павловна уехала к сестре в другой город.
Переезд не состоялся, но и со скандалом или судом возиться не пришлось.
Надо ли говорить, что Алексей после её отъезда впал в депрессию. Он ходил как в воду опущенный, огрызался на меня, пил вечерами.
— Всё-таки она моя мать, — бормотал он. — И ей действительно некуда было идти.
— Лёш, ты сам слышал, что она собиралась сделать, — терпеливо отвечала я. — Она хотела разрушить нашу семью.
— Да, но...
Однажды, не выдержав, он собрал вещи и ушёл. «Мне нужно подумать», — только и сказал, хлопнув дверью.
— Мам! — Катя влетела в квартиру с горящими глазами. — Представляешь! У Лизки родители на море собрались в августе. И меня зовут! Можно, а?
Я улыбнулась, глядя на дочь:
— Конечно, можно.
— А ты? — Катя подозрительно прищурилась. — Ты же не собираешься сидеть дома одна всё лето?
— Одна? — я хмыкнула. — Нет, не собираюсь.
Прошло три месяца с тех пор, как Людмила Павловна исчезла из нашей жизни. И два месяца, как Алексей собрал вещи и ушёл.
Мне было тяжело. Очень. Я чувствовала себя виноватой в распаде семьи. Пустота разъедала душу. Заполнить её пыталась работой и заботой о дочери.
Но постепенно приходило и облегчение. Я словно стряхнула с себя тяжкий груз. В нашей квартире снова стало легко дышать. Катя вернулась домой, повеселела, начала лучше учиться. Даже привела в гости своего Димку — совершенно нормальный мальчик, вежливый и умный.
Мы с ней снова стали близки. Как раньше.
Звонок в дверь раздался в субботу вечером.
— Привет, — на пороге стоял Алексей, небритый, осунувшийся. — Можно войти?
— Входи, — я отступила вглубь квартиры. — Ты надолго?
— Это зависит от тебя, — он прошёл на кухню и сел за стол. — Я звонил маме. Она у тёти. Устроилась на работу. Говорит, что счастлива.
— Рада за неё, — я пожала плечами.
— Марин, я был таким идиотом, — вдруг выпалил он. — Я позволил ей собой манипулировать. Позволил разрушить наш дом. Наши отношения.
Я молчала, не зная, что ответить.
— Ты всё сделала правильно, — продолжил Алексей. — А я струсил. Сбежал. Прости меня, если сможешь.
— А где ты был эти два месяца? — спросила я, скрестив руки на груди.
— У друга. Пил. Страдал. Думал. Работал, — он слабо улыбнулся. — Накопил немного. Может, съездим куда-нибудь летом? Все вместе.
— Катя едет с Лизой на море, — сказала я. — А насчёт нас... я не знаю, Лёш. Не знаю, можно ли собрать то, что разбилось.
Он кивнул:
— Я понимаю. Просто... дай мне шанс. Хотя бы попробовать.
В этот момент зазвонил мой телефон. «Людмила Павловна» высветилось на экране. Я замерла, не зная, брать ли трубку.
— Ответь, — сказал Алексей. — Если хочешь.
Я глубоко вздохнула и провела пальцем по экрану.
— Марина, — раздался в трубке голос свекрови. — Я знаю, что ты не хочешь меня слышать, но... Я хотела сказать, что ты была права. Я не должна была так поступать с вами. Прости меня.
Трубка молчала, ожидая ответа. Я посмотрела на Алексея, на его измученное лицо, на робкую надежду в глазах. На нашу кухню — уютную, светлую, свободную от чужого присутствия.
— Я обдумаю это, Людмила Павловна, — сказала я наконец и положила трубку.
Я больше не позволю никому управлять моей жизнью. Ни свекрови. Ни мужу. Ни собственным страхам.
Но, может быть, иногда людям стоит давать второй шанс?