Кажется, его звали Витька Годунов. Из «Г» класса. А наши пацаны, из «Б», его не любили. Потому что он пробовал ухаживать за «нашей» Галкой Артемьевой, красавицей. И вот раз, когда он на перемене, осмелился сунуть нос в наш класс, его загнали в угол и собрались бить. Но он нас ошеломил. Вдруг стал приговаривать скороговоркой: «И ничего. И ничего. И ничего». Мол, побьют меня – и ничего. Или не знаю… От неожиданности наши его отпустили. Небитого.
Я это к чему?
Нет ещё один пассаж. Удивления на самого себя.
Я идеалист. Всю жизнь. Ну, как-то бывают такие неисправимые. Разве что в разной степени это проявлялось в разное время.
Ужаснувшись месту своей первой работы (ей богу, среднего образования хватало для исполнения моих функций), я перешёл в НИИ, в простонародье называвшемся «Электроника». А я был механик. То есть опять попал на вспомогательную работу. Быстро выдвинулся в замы главного конструктора по конструкторской части прибора такого-то, потом другого и т.д. по мере окончания с прибором. Это не должность. В зависимости от количества работы в моё распоряжение выделялись конструкторы гораздо меня слабее. Конструкторши. И им было скучно чертить. А был так называемый социализм. Рабочий – гегемон. Нельзя его увольнять, если филонит. Плюс в дни авралов никто не филонил. И без этого балласта, выходит, нельзя было обойтись. А даже самая квалифицированная работа – для меня – занимала хорошо, если треть времени. Так что и мне было скучно. Но. Я от ненависти старался эту скучную часть сделать как можно быстрее. Плюс меньше ругни с подчинёнными, если за них делаешь. Однако меня филонки возмущали. Ну хоть бы стыдились, что я за них делаю? – Нет. Никакой совести.
И вдруг я прозрел.
Ну что делать? У всех своя функция. Та же Кучинскене, скажем. У неё целых два сына! Их же надо, придя с работы, кормить, воспитывать. Мужа обиходить. А если она с работы придёт вымотанная… Не хорошо ж… Ну надо ж кому то быть, так сказать, никчемными на работе!.. Да и по большому счёту…
Я тогда ещё только кончал своё эстетическое самообразование. Ещё не писал. Ещё не мог сметь думать, что делаю такое, чего никто за меня сделать не сможет.
(Например, никто ж не увидел, что в «Явлении Христа народу» никто уж больше века не змечает, что Христа никто не видит. – Это самое эффектное моё, так называемое, прочтение.)
Ну почему, подумал я, нужно иметь плохое отношение к никчемным людям? К миллионам их? Коммунизм явно за горами. В нашей жизни ему не бывать. – Зачем хотеть улучшать людей? Хватит, если я сам буду самосовершенствоваться. – И ничего!
И у меня как-то от сердца, что ли, отлегло.
И вот такое, наплевательское, отношение, по-моему, воспевает Валентина Черных.
Мысль мне подала такая её картина.
Я было сначала хотел узнать, как называется этот фонтан. – Никак не удавалось. Я открыл видео-путешествие по Манежной площади. Послушал сожаление, что на ней не осталось исторических построек. Всё-всё новодел. Что можно, дескать, по-разному к этому относиться. Например, безразлично. И меня озарило, что это и есть тот пафос, которым движима Черных. – Ну, а фиг обозначать, что именно на заднем плане? Кто-то ещё разберётся, как именно называется этот фонтан. А зачем? – Безразлично.
Или краски…
Скажем, импрессионисты когда-то пришли к мешанине красок. Так они инстинктивно исполняли формулу этого идеаостиля: хвала абы какой жизни. Так для хвалы нужен был открытый цвет. Без смешивания.
А тут не скажешь, что так уж и нет смешивания. Большая часть площади картины достаточно тускла. – Таков пафос Черных: ерунда всё! И это и есть хорошо!
Она даже, если и даст открытый цвет,
то в мизерном количестве, а всё остальное утопит в тусклятине. Как бы наставивая: ерунда всё! Не надо самообольщаться. Я подозреваю, не посмеялась ли она над своей моделью устаревшим размерами: «у журнала Playboy были закреплённые пропорции величины груди 91 см, талии — 58 см в 1960-х» (Нейро Яндекса).
И так – во всех картинах.
У простых реалистов иначе. Они просто не чураются некрасивого и несчастного, но вообще у них красота.
28 февраля 2025 г.