Старик улыбался.
Прошла неделя, как он потерял след каравана. Но сегодня, в ложбине между холмов, он наткнулся на едва теплое кострище. День выдался ясным, и солнце немилосердно обжигало своими лучами выжженную землю. По следам было видно, что в караване нет ни повозок, ни верховых лошадей, а значит, банда не могла уйти далеко.
Удача благоволила Старику. Он настигнет их уже к вечеру, и сможет подойти незаметно, укрывшись тьмой подступившей ночи. Еще немного и ему удастся вернуть свою Малышку, похищенную работорговцами, разорившими их маленькое ранчо.
Старик не торопился, уверенный, что этой ночью погоня завершится. Он двигался словно тяжелый грузовой состав, на пути к конечной станции. В голову забрела мысль, что спешка может только навредить. Если грязные подонки заметят погоню и попытаются сбежать, ему явно не хватит сил, чтобы соревноваться с ними, он уже слишком стар.
***
День уже двигался к своему концу, и яркое закатное солнце освещало сгорбленную фигуру, бредущую сквозь буро-желтую высохшую траву и жесткие, колючие кустарники. В памяти начали всплывать картины из преданий о тех временах, когда трава была свежа и зелена, равнину покрывали цветы, а ручьи, берущие начало в горных ледниках, манили к себе прохладной влагой. Застыв на секунду, встряхнул головой, отгоняя от себя видение ушедших лет. Да, он был стар, но не настолько, чтобы помнить этот мир таким, каким он был до того, как людская глупость и всепожирающее пламя превратили эти земли в бескрайнюю пустошь.
Огонек костра расцвел пестрым цветком в сгущающихся сумерках. Банда разбила лагерь рано, из опасений, что пленники поранятся и переломают себе ноги в темноте, спотыкаясь о камни. Над равнинами разносился шум лагерного быта: шелест металла, звон стекла, голоса и грубый смех.
Гулкие порывы ветра, налетавшие с далеких седых гор, видневшихся в юго-восточной стороне, тянули за собой пыль и запах горящего дерева. Вдаль уносились рваные облака, и Старик надеялся, что звезды не дадут достаточно света, чтобы мерзавцы смогли заметить его в темноте наступившей ночи. Он обходил лагерь по длинной дуге, намереваясь подойти к ним со стороны, укрывшись в русле пересохшей реки, на дне которого струился лишь тонкий ручеек. Старик уже и не помнил, когда мог себе позволить достаточно воды чтобы хорошо умыться. Откровенно говоря, Он давно забыл, мылся ли полностью когда-нибудь. Запахи давно перестали его волновать.
Несмотря на отсутствие следов собак или другой мелкой живности, которые могли почуять его присутствие, ему не хотелось рисковать, когда цель уже так близка. Люди тоже, бывает, обладают чутким нюхом.
***
Наступила ночь. Тьму над пустошами прорезал лишь тусклый свет звезд и холодные блуждающие лучи, отраженные осколками луны.
Старик преодолел весь путь вдоль ручья незамеченным. Спрятавшись за спутанной копной пожухлой травы, он стал внимательно изучать лагерь. Работорговцы согнали пленников в кучу и стреножили их как лошадей. После чего развели огромный костер, ободрав на хворост все окрестные кустарники. Здесь, вдали от торных путей и патрулей законников, им не было нужды опасаться или прятаться от кого-либо. Покончив с обустройством лагеря, работорговцы разлеглись на кое как обустроенных лежанках и предались пьянству, позабыв о своих пленниках, испуганно жавшихся друг к другу в стороне от костра и вздрагивающих при каждом раскате пьяного хохота.
***
Время давно утратило ценность для Старика. Рассветы и закаты были для него достаточными мерилами дня, но сейчас часы как раз могли ему пригодиться. Порывшись в одном из карманов куртки, вытянул их за медную цепочку. Древние, как и их владелец, с массивным и сложным механизмом, укрытым в латунную оболочку, потертую и поцарапанную, но все еще крепкую и надежную.
Десять минут…
Выставив стрелку на десять минут, аккуратно положил раскрытые часы в корнях зарослей. Не смотря на груз прожитых лет и тяжесть, сковывавшую его кости, Он, словно змея, заскользил вдоль земли, находя себе укрытие в тени за каждой кочкой или впадиной. Старик неуклонно двигался к россыпи небольших валунов, которая станет отправной точкой для осуществления его плана.
В ночной тишине, прерываемой лишь порывами ветра, звонкая трель часов прозвучала подобно крику причудливой механической птицы.
Работорговцы, разморенные трудным дневным переходом и выпивкой, сонно барахтались, нестройными голосами окликая друг друга. Испуганные общей суматохой пленники притихли, боясь попасть под горячую руку, лишь тихонько хныкал ребенок на руках у одной из женщин.
***
Грозный окрик перекрыл собой шум гудящего, словно осиный улей, лагеря.
— Заткнулись все!
Главарь банды, невысокий и широкоплечий, шагнул к костру. Всполохи пламени осветили его злое и жестокое лицо. Украшенное щеткой густых черных усов, оно было зримым воплощением всех наихудших черт человеческой природы.
Работорговцы замолчали сразу же, прекрасно зная характер своего командира, а пленники, казалось, перестали дышать.
— Хэнк, Анто, идите и проверьте, что это за чертовщина.
— Да, Босс! — в два голоса, ответили работорговцы, поспешив двинуться в сторону звонкой, неумолкающей трели, предпочитая быстрее встретиться с неведомым, чем еще больше разозлить главаря и без того отличавшегося дурным нравом.
Выставив перед собой огромный тесак, Анто осторожно ступал, стараясь не зацепиться в темноте за камни, и вполголоса костеря Хэнка, которому хватило ума взять из костра горящую палку, чтобы подсветить путь, но не хватило смелости идти первым.
Слепо шаря в темноте, Анто пытался найти источник звука. Проклятая ветка в руках Хэнка скорее мешала, роняя ему на голову искры и мелкие угольки. В темноте его руки нашарили холодный непрерывно дребезжащий кусок металла.
— Это что за ерунда? — сказал он и захлопнул крышку часов, прервав издаваемую ими мелодию.
— Что там? — нетерпеливо спросил Хэнк.
— Кажется, какие-то драные часы!
— Босс! Анто нашел драные ча...!
***
Крик послужил знаком, что пришло время действовать, а размахивающая руками фигура с факелом была прекрасной мишенью. Старик поднялся одним плавным движением. Как и всегда, его рука была тверда, прицел не дрожал, и оставалось лишь нажать на спуск…
Последнее, что увидел в своей жизни Хэнк, была притянувшая его взгляд искорка, проскользнувшая на границе, где свет от костра встречался с мраком ночи. В тот же момент та самая искорка превратилась во вспышку пламени, сопровождаемую оглушительным грохотом.
Он почувствовал, как что-то ударило его в грудь, и тело стало невесомым. Безжизненным мешком он упал на Анто, утянув его за собой, и они оба кувырком покатились вниз по склону пересохшего русла.
— Первый, — начал отсчет Старик.
Стремительным шагом Он приближался к лагерю. Его глаза зацепились за подсвеченный лагерным костром силуэт. Доля секунды отделяла первый выстрел от второго. Вслед за новой вспышкой последовал гром. Работорговец, зажимая рану на животе, упал в пламя костра, оглашая окрестности истошными воплями. Обжигаемый горящим пламенем, он разбрасывал вокруг головни еще не до конца сгоревшей древесины.
— Второй.
Один из его товарищей бросился на помощь и стал следующей мишенью. Тяжелая пуля ударила в скулу чуть пониже левого глаза, прошла сквозь голову, и, кувыркаясь, стремительно пробивая себе путь, вышла из затылка, потянув за собой шлейф кровавых брызг.
—Третий, — с мрачным удовлетворением произнес Старик.
Предавшись своим мыслям, Он упустил из виду толстяка в красной шапочке с высокой тульей. Незамеченным он подобрался к Старику, почти в упор выпалил в него дуплетом из огромной двустволки.
Непреодолимая сила толкнула Старика в грудь и опрокинула на землю, навалившись неподъёмной тяжестью, сковала все тело. Слабый и беспомощный Он не чувствовал ни боли, ни холода. Не чувствовал острых камней впивавшихся в спину, не чувствовал крови текущей из ран.
Впервые за долгое время разум его начал проясняться.
***
Старик смотрел на звезды и улыбался. Он не чувствовал ничего уже очень давно, примерно с тех самых пор, как работорговцы нашли их маленькое ранчо.
Банда неплохо развлеклась: разграбила дом, сожгла амбар и хилые яблони, росшие вокруг. Устроила развлечение, стреляя по бедным козочкам, которых так заботливо и с любовью растила Малышка. Заполучив то, что хотели, они ушли. Ушли и забрали Ее, оставив его умирать.
Работорговцы распяли беспомощно тело на ограде из колючей проволоки, которой Он когда-то давно окружил ранчо. Обмотанный стальными нитями, наносившими при каждом движении жуткие, кровоточащие раны, Старик медленно испускал дух, а его плоть становилось пищей для стаи голодных воронов.
Только одному небу было известно, как долго продолжались мучения. Он превратился в жуткий скелет, мертвеца обтянутого лоскутами иссохшей кожи, потрескавшейся под палящими лучами солнца. Птицы склевали лицо, навсегда оставив на нем ужасающую улыбку под чернеющими провалами глазниц.
Старик не понимал, почему душа упрямо отказывалась покидать безжизненное тело. Скованный и обессиленный, Он терзался чувством вины и лишь звезды были немыми свидетелями его страданий. Потерявший счет времени и опутанный стальными струнами, Старик пребывал в плену безволия, державшего его крепче самых прочных цепей.
Шло время, дни сменялись неделями, а месяцы годами, пока однажды случайный путник не наткнулся на затерянные и занесенные песком руины старого ранчо. Плащ странника был потрепан временем и покрыт дорожной пылью, а сапоги, казалось, прошагали путь до горизонта и обратно.
Путник смотрел на Старика, висящего на ограждении, выстукивая длинными тонкими пальцами размеренный ритм по массивной деревянной кобуре самозарядного пистолета.
— Сколько ты еще собираешься висеть здесь? Мир не придет к тебе, первый шаг надо делать самому.
Старик задумался. Вероятнее всего, на его ранчо забрел безумец. Сомнительно, что человек в здравом уме стал бы попрекать незнакомого мертвеца.
Странник, тем временем, вздохнул и взъерошил коротко стриженые светлые волосы на своей голове. Его пальцы коснулись длинного шрама, тянувшегося от левого глаза, вдоль виска, до затылка.
— Делаешь вид, что не слышишь? Когда Её забрали у тебя, ты тоже делал вид, что ничего не слышишь?
Слова всколыхнули ярость в Старике. Как посмел этот грязный бродяга говорить такое? Как посмел его осуждать? Ведь он сделал все, чтобы защитить Малышку, вот только слишком неравными были силы.
Несмотря на гнев, разгоравшийся яростным племенем в душе, Старик оставался неподвижным, но, словно струны растревоженной гитары, звенела колючая проволока, обвивавшая его тело.
— Так-то лучше.
Странник взялся за проволоку рукой и потянул на себя. Он поморщился, когда острые шипы вонзились ему в ладонь.
— Позволь яду, что отравляет твою душу, вырваться наружу. Сбрось оковы, которые ты сам на себя надел.
Эти слова пробудили в Старике жажду мести. Он, наконец, осознал, что неспроста ему было суждено все это время оставаться среди живых. У него был долг и обязанности, которые он так долго игнорировал.
Колючая проволока, причинившая ему столько боли и мучений, на самом деле никогда не удерживала. Жестокое творение человеческих рук было его ближайшим самым надежным другом, не давая упасть.
С тихим звоном стальные струны отделялись от деревянных столбов и ползли к Старику. Причудливо свиваясь и вонзаясь шипами в остатки плоти, они связывали кости с суставами, становясь новыми мышцами и связками.
— Спасибо, — разнесся над пустошами голос, больше похожий на скрежет пилы.
Странник рассеяно кивнул, полностью утратив интерес к ожившему мертвецу, всецело сосредоточившись на раненной ладони. Впрочем, и Старика уже мало волновал таинственный странник. Он знал свою цель. Он больше не будет медлить. Он вернет Малышку!
***
Рука безвольно лежавшего трупа неожиданно взметнулась вверх. Большой палец взвел курок револьвера, и, в грохоте прозвучавшего выстрела, колено застывшего в нерешительности толстяка разлетелось вдребезги, подобно разбитой фарфоровой чашке. Пронзительно крича, он рухнул на землю, как подрубленное дерево.
Завившись в тугие пружины, проволока оттолкнула тело от земли, вернув Старика в вертикальное положение. Заряд дроби превратил куртку в жалкие лохмотья. И где-то в глубине души бережливый фермер пожалел об испорченной одежке.
Крик застрял в горле работорговца, когда над ним нависла сумрачная фигура. Подняв голову, он увидел в пылающих алым огнем глазницах черепа воздаяние за все преступления и горести, которые он причинил людям. Старик приставил дуло револьвера ко лбу толстяка и нажал на спуск. От выстрела голова раскололась надвое, словно перезрелая тыква.
— Четвертый, — проскрежетал металлический голос.
Оттолкнув убитого ногой, Он направился к последней цели.
Казалось, разум покинул главаря банды. Не обращая внимания на своих подельников и приближавшегося к нему Старика, он бросился к пожиткам и стал рыться в одной из сумок. Судорожным рывком работорговец вытащил оббитый по краям бронзовыми уголками ящик и достал из него разукрашенный золотом пистоль.
Глядя на направленный в его сторону черный зрачок дула, Старик задумался, что же заставило мерзавца воспользоваться именно этой красивой игрушкой, а не чем-то более практичным и надежным.
— Сдохни, отрыжка бездны, — крик слился воедино со звуком выстрела.
Оживший мертвец пошатнулся, когда пуля ударила в то место, которое раньше было его животом, но устоял на ногах. Старик, неожиданно для себя, испытал жгучую боль, словно кто-то ткнул раскаленным тавром.
Главарь уповал на пистоль не случайно. Покрытый вензелями и тайными рунами, он являлся надежнейшим оружием против всяческой нечисти. По крайней мере, так утверждал продавший его колдун.
Проволока, скреплявшая воедино старые кости, не стала терпеть незваную гостью, и, свернувшись в тугой жгут, вытолкнула колдовскую пулю прочь из тела. Чувствуя, как исчезает вызванное пулей жжение, Старик поднял голову. Взглянув на работорговца, увидел побледневшее лицо и ужас, плещущийся в черных глазах.
Отбросив револьвер, Старик рванулся вперед. Он набросился на своего парализованного ужасом противника. Стальные струны, выскользнув из тела мертвеца, заключили главаря в кокон из шипов, лишив его малейшей возможности двигаться.
Пристально вглядываясь в лицо негодяя, Старик не находил в нем ничего общего с тем бандитом, что увел когда-то давно его девочку. Вместо холеных тонких черт, на него уставилась одутловатая смуглая морда, вместо эспаньолки – большая черная щетка усов, будто бы оторванная от кабаньего зада. Да и походил этот работорговец больше на старого хряка.
Не озвученный вопрос застрял в горле Старика. Закутанный в колючую проволоку, боров сотрясался в беззвучных рыданиях. Жестокий и надменный торговец людьми превратился в хныкающее ничтожество, прочувствовав своей шкурой лишь малую толику той боли, которая его ждала впереди.
Старик плавно качнул головой, и проволока медленно пришла в движение, тихий стон прервался сдавленным хрипом.
— Пятый.
***
Стоя над истерзанным телом, Старик испытал тоску и страх, что его поискам не суждено увенчаться успехом. Он встретил на своем пути далеко не первую банду работорговцев. Не раз ему попадались гораздо более ловкие и сильные враги, превышающие своей численностью эту шайку. И ни разу Он им не уступил. Негодяи служили своей алчности и жажде легкой наживы. Старика же вела праведная цель – он хотел вернуть Малышку домой.
Последний оставшийся в живых работорговец выбрался из пересохшего русла, и, что есть силы, припустил в сторону видневшихся вдали гор. Цепляясь за колючие кусты, сбивая ноги о камни, спотыкаясь и падая, он бежал. Бежал и не смел оглянуться, боясь увидеть нацеленный на него ствол револьвера в руках живого мертвеца.
Верная проволока подняла с земли и вложила в костяную руку револьвер.
— Шестой.
Старик улыбался.
Автор: Максим Геллер
Источник: https://litclubbs.ru/writers/8598-starik-ulybalsja.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: