— Вот так, — сказал он, как-то неожиданно и ловко скользнул мне за спину и внезапно ударил по спине. — Вот так, душа моя, маневром!
Статья опубликована в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 1 февраля 1944 г., вторник:
Новгородцы
Только на третий день после завершения обходного маневра генералу Микульскому довелось побывать в Новгороде. Дымились еще бревенчатые избы на берегу, чернели изуродованные фермы взорванного моста, ветер гремел железом крыш и гнал в тумане шуршащие льдины седого Волхова. В Кремле белели высокие монастырские стены, узкие окна скупо пропускали мглистый свет, с какой-то скорбью и грустью освещая это великое бедствие, разорение и надругательство. На площади, где в стародавние времена сбирались вольнолюбивые новгородцы, лежал запорошенный снегом, разъятый на части памятник «Тысячелетие России»— отлитые из темной бронзы гигантские крылья ангела, витязь в кольчуге с широким прямым мечом, исполинская фигура Петра 1-го в ботфортах, с лентой через плечо, Пушкин, читающий стихи, цари, монахи, поэты, воины — былины и сказки народа.
От этой древней новгородской земли, от этих черных лесов, мохнатых елей и тонких осин, от этих синих озер и болот, в туманных чащобах которых вдруг блеснет темным золотом покосившаяся на бок маленькая часовенка, веет далекой-далекой волнующей стариной. Микульский считал себя, своих офицеров и бойцов новгородцами: два года они стояли в обороне по Волхову, на земле новгородской. Но за последние дни, когда нужно было решительным ударом расшатать и взломать жесткую немецкую оборону, чтобы ввести в прорыв свои войска, ему было не до красот природы. Это теперь, после успешного флангового маневра, после того, как фронт отошел на запад, он мог по-иному, другими глазами взглянуть на эти неповторимые сочетания строгих и нежных красок новгородской земли.
Неделю тому назад, получив из штаба армии приказ и разрабатывая плановую таблицу боя, генерал Микульский строго и точно учитывал и взвешивал всё своеобразие, все трудности этого болотного фронта. Преимущества были на стороне немцев: дороги железные и шоссейные, простор для маневра резервами, прочная система инженерных сооружений. Микульский, как и его сосед слева, имел только одну узкую дорогу, проложенную среди болот и лесов. В самый лютый мороз земля в этих лесах промерзала только сверху, а чуть поглубже шло вязкое болото. Война шла за метры сухой земли, которая была самою жизнью.
Схема командирского решения, вычерченная на плотном листе бумаги, вбирала в себя и смелую военную мысль, и накопившуюся у бойцов, воевавших по колени в болоте, страшную силу ненависти и ожесточения к немцам. Это была огромная взрывчатая сила, которая позволила пойти с узкого, маленького плацдарма на прорыв и глубокий фланговый обход. Душою замысла был маневр. Стрелы на схеме решения легко рассекали линию вражеской обороны и, разбежавшись на север, плавно поворачивали к югу. Начальник штаба, подписав схему, пристально посмотрел на нее и сказал с восхищением:
- Красиво!
Генерал еле заметно улыбнулся. Схема есть только схема. Не больше и не меньше. Посмотрим, что получится в жизни. Сам он глубоко был уверен, что дело выйдет. Но об этом лучше помолчать до поры, до времени.
Сто десять минут работала наша артиллерия. Ее вспышки пробивали туманную предрассветную мглу. Метель кружилась над лесом, ветер сшибал с ног, заметая снежную пыль. Микульский, в валенках, в белом дубленом полушубке, сдвинув на затылок папаху, подставил разгоряченное лицо навстречу ветру и с наслаждением слушал возрастающий гул пушек. Прошел час, другой, третий. Но желанная мннута прорыва немецкой обороны ещё не наступала. У соседей слева дело шло лучше. А у него, действовавшего на направлении главного удара, было пока без перемен. Правое крыло его частей, которому он отвел решающую роль в наступлении, всё еще топталось на месте. Микульский был весь в напряжении. Он молчал, горло его пересохло от волнения. Сверху, из штаба армии, его часто запрашивали:
— Ну, как дела?
От него ждали хороших вестей. И он успокаивал себя и командующего: выйдет, выйдет!
И, действительно, вышло. Первый успех наметился в центре. Батальон Шугаева вклинился и глубину на 500 метров. Эти пятьсот метров в глубину могли стать трамплином для мощного удара. Словно гора свалилась с плеч Микульского. Он повеселел, широким жестом разгладил свои светлые усы. И, глядя на него, все на командном пункте воспрянули духом, оживились.
Наступила острая минута боя, когда Микульский должен был быстро решить: теперь же ввести свой резерв — танки, пушки и пехоту или подождать с вводом до момента перелома на правом крыле? И он решил: сейчас и ни минутой позже. Он приказал ввести в узкое горло прорыва танки и пехоту. Отдавая им приказ, он подошел вплотную к офицерам:
— Вот так, вот так! — говорил он громко и весело, становясь между ними и делая резкие и сильные движения плечами и кулаками. Он наглядно показывал им, что они должны расширить вправо, влево и вперед шуваевский прорыв.
Как ни пытались немцы заткнуть брешь в своей линии обороны, стягивая к месту прорыва всё новые и новые силы. Микульский опередил их. Пехота быстро вышла в реке Питьба и, закрепившись, дала возможность танкам прорваться на ее западный берег. Пауза первого этапа боя перекрывалась теперь высоким темпом наступления. Полоса прорыва расширялась вширь и вглубь. Справа и слева оставались сильные узлы немецкой обороны, но Микульский, стремительно лавируя между ними, обходил их и со всё нарастающей энергией вбивал клинья в дрогнувшую линию немецких войск. На острие пики, глубоко вонзившейся в немецкий «восточный вал», двигались подвижные отряды.
Станция Подберезье и с нею населенный пункт, превращенные немцами в сильный очаг сопротивления, стояли на пути Микульского и пока что связывали его руки. Только овладев этим узлом обороны, Микульский получал полный простор для флангового движения вдоль немецкого рубежа. Брать Подберезье в лоб было немыслимо, — это обошлось бы слишком дорого. А взять нужно было во что бы то ни стало.
— Маневром, друзья мои, маневром,— сказал он командирам частей, ставя задачу на обход.
Он начертил на карте движение пехоты и танков, обтекающих станцию и деревню на стыках немецких частей. Три офицера вместе с генералом склонились над картой, следя за его рукой, рисовавшей схему маневра. Он давал только общую нить. Всё остальное зависело от них: сумеют ли они рассечь немецкие стыки и пробиться через них, нанося одновременные удары с двух направлений и захватывая Подберезье в клещи?
— Прижимать и охватывать! — говорил Микульский, хитро блестя глазами.
Так и было сделано. Один ударил с фронта, другой навис с востока, а подвижные группы вырвались и оседлали дорогу в тыл немцев, сидевших в Подберезье. Больше всего встревожил немцев гул наших танков. Они кинулись по дороге на юг, но и здесь стояли советские танки, уничтожившие 45 вражеских машин, до 500 солдат и офицеров.
Взяв Подберезье, Микульский получил желанный простор. Он вышел на коммуникации противника, перерезал ему три дороги и круто повернул на юг. Вместе с соседом они расчленили вражескую группировку. Теперь судьба наступления зависела от того, как быстро сумеют они завернуть брошенную вперед веревку, чтобы, соединившись с частями, наступавшими с юга, стянуть ее смертельным узлом на горле окруженного врага. Предстояло совершить 15-километровый обходный марш по незамерзающим болотам и лесам в глубине немецкой обороны.
Микульский знал страшную степень усталости своих бойцов и офицеров. Он и сам до крайности устал. Но вместе с тем он знал, что тот подъем всех нравственных сил, который он ощущал в себе, жил и в массе бойцов, коснувшейся запекшимися губами животворящего источника наступления. И танкам, и пехоте приходилось не только воевать с немцами, а еще преодолевать все трудности похода по лесам и болотам, где каждый шаг был мучительно тяжел. Метель первого дня наступления сменилась непогодью. То заморозки, то дожди, — «сиротская зима», как говорят в народе. Шинели набухали влагой и тянули к земле, ноги коченели на холоде. Но сердце волховского солдата, распаленное гневом и долгим сидением в залитых водой окопах и землянках, выдерживало всё — и холод, и туманы, и вязкие болота. Люди согревались у наскоро разведенных костров, и еще больше согревала их мысль о том, что земля новгородская снова станет нашей, родной.
Танки, шедшие впереди, валили вековые деревья, прокладывая дорогу пехоте. Бойцы на волокушах и вручную подтягивали боеприпасы. Орудийные расчеты, впрягаясь в пушки, тянули их по гатям болот и хрустящему льду озер. День и ночь шли бойцы. И вместе с ними шел со своей оперативной группой и походной рацией генерал Микульский. Он шел, как и все, пешком. Ни лошади, ни машины не могли пройти в этой глухомани.
Ночь он провел на снегу у солдатского костра. Вспыхнувшие сухие ветви осветили его обветренное лицо и пышные усы. Развиднелось, и он снова поспешил в дорогу на Вяжище, где был его авангард. В полдень он обосновался в монастыре, затерянном в лесу, согрелся чайком, обсушился, развернул связь и крепко взял в свои руки управление наступающими частями.
Земля загорелась под ногами немцев — новгородская земля, которую они более двух лет топтали своими коваными сапогами. Они заметались по дорогам. Но кольцо вокруг них смыкалось с каждым часом. Микульский повернул свои войска фронтом на восток, на отходящего противника. Одну дорогу, железную, он перекрыл и запер. Тогда немцы кинулись вниз, пытаясь пробиться по параллельной шоссейной дороге. Это была самая критическая минута: нельзя было упустить немцев и их технику.
Командующий позвонил Микульскому и сказал ему, что обстановка требует быстрого броска наших войск и на эту дорогу.
— Прошу вас, закройте им отход.
Эти слова командующего — «прошу вас». — больше всего тронули Микульского. Он оставил на железнодорожной станции один полк, а другой бросил на шесть километров ниже, чтобы перерезать параллельную дорогу. Третий полк расположился между двумя первыми. Таким образом все ходы и выходы были закрыты. Немцы кинулись в сторону первого полка, и тот, сколько мог, бил их. Тогда часть немецких войск отпрянула на единственную шоссейную дорогу, ведущую на Лугу, но здесь их ожидал другой полк. Командир этого полка дал немцам втянуться на узкую дорогу, а потом выбросил сигнал, чтобы они остановились. Немцам дали время на размышление: им предложено было сдаться. Прошло это время — и был открыт огонь. Всё перемешалось на дороге: немцы, лошади, повозки, машины. Оставшиеся в живых бросились врассыпную по полям и лесам. Но земля новгородская несла им гибель. Посиневшие, дрожащие от холода, они бродили в лесу, околевали в болотах, а некоторые, обессилев, выходили на дороги и покорно поднимали обмороженные, обмотанные тряпками руки.
Получив новую наступательную задачу, Микульский повернул свои части фронтом в другом направлении. Направляясь на его командный пункт, мы проходили по дорогам, где наступали его бойцы-новгородцы. Земля здесь чернела от немецких трупов. Они лежали в кюветах, под колесами разбитых машин, у перевернутых повозок, вперемежку с мертвыми лошадьми. Перед нами открывалась картина уничтожения вражеских полчищ.
В безлюдной деревушке мы встретили генерала Микульского. Он только что вернулся из Новгорода.
— Что они сделали с Господином Великим Новгородом! — сказал он тихо с грустью, всё еще находясь под впечатлением виденного. — Испакостили, разрушили, взорвали...
Он помолчал, потом спросил: был ли я на Лужском шоссе и у Подберезья, видел ли я уничтоженную немецкую технику, убитых немцев? Он оживился, как только речь зашла об окруженных и уничтоженных немцах, и с горячностью сказал:
— Ведь правда, внушительное зрелище? Это мои новгородцы постарались. Позвонил телефон. Командир части доносил, что взята деревня, перерезана дорога.
— Прекрасно, — сказал Микульский. Оставаясь верным самому себе, он наглядно показал нам, как была взята деревня.
— Вот так, — сказал он, как-то неожиданно и ловко скользнул мне за спину и внезапно ударил по спине. — Вот так, душа моя, маневром! (Б. ГАЛИН)
Несмотря, на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1944 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.