Как и положено настоящему москвичу, Юрий Валентинович Трифонов появился на свет 28 августа 1925 года в родильном доме № 7 на Большой Молчановке, более известном как роддом имени Григория Грауэрмана. Этот роддом можно назвать персональным для всех жителей близлежащих улиц и переулков. А куда же еще везти, если роды вот-вот начнутся? Как можно ближе! Надо успеть! И напрасно пишут, что это, мол, был элитный роддом для больших начальников. Это не так. Другое дело, что «у Грауэрмана» наравне с простыми советскими трудящимися рожали в том числе жены и дочери членов Политбюро — Сталина, Микояна и других высокопоставленных деятелей.
Если сегодня кто-то начинает рассказывать свою биографию — неважно, будь то артист, писатель или человек обычный — и если жизнь его началась в этом роддоме, то непременно можно услышать: «Я появился на свет у Грауэрмана!» Это как пароль. Словно появление на свет «у Грауэрмана» гарантировало младенцу неординарную биографию. И эти слова могли бы прозвучать из уст Юрия Трифонова. Кстати, сам врач-акушер и выдающийся организатор здравоохранения Григорий Львович Грауэрман роды у матери Трифонова принимать не мог, ибо скончался за четыре года до рождения будущего писателя. Да и в самом этом роддоме отродясь не бывал. Это к сведению.
Из роддома Юру Трифонова, завернутого в стандартный (но не менее уютный от этого) треугольничек для младенцев, привезли домой — на Тверской бульвар, д. 17, кв. 3. Здесь жила его семья. Мама — инженер Евгения Абрамовна Лурье, и папа — Валентин Андреевич Трифонов, председатель Военной коллегии Верховного суда СССР. Отец Трифонова был первым в истории руководителем сей грозной организации, название которой не сходило со страниц советских газет с началом репрессий. Военная коллегия рассматривала уголовные дела исключительной важности в отношении высшего начальствовавшего состава армии и флота, а также обвинявшихся в измене Родине и в контрреволюционной деятельности. Размещалась коллегия в пресловутом доме № 23 по Никольской улице, где приводились в исполнение и смертные приговоры. Жуткое место, которое некоторые обходят стороной и сегодня.
Раннее детство Юрия Трифонова прошло в сплошных переездах, ибо отец вскоре после рождения сына потерял должность главного военного судьи, получив направление на дипломатическую работу в Китай, а затем в Финляндию. Ему сопутствует и семья, так в сентябре 1926 года маленький Юра уезжает из родного дома в суровый край, где «граниты финские, граниты вековые, земли ледяного венца» (Баратынский). В 1927 году в Хельсинки (тогда Гельсингфорс) появляется на свет сестра Юры — Татьяна. В Москву семья возвращается зимой 1928 года, отец Юрия Трифонова получает новое назначение — директором Института механизации сельского хозяйства (при чем здесь сельское хозяйство? Да ни при чем. Время было такое — куда партия пошлет, там и работали). А матушка Юрия Трифонова после декретного отпуска продолжает учебу в Тимирязевской академии.
Ну а кто же занимается воспитанием детей? Нянька. «Судьба Евгения хранила: сперва Madame за ним ходила...» Дадим слово герою нашего повествования: «Вблизи Суворовского бульвара — раньше он был Никитским — до сего дня существует родильный дом, где началась вся эта долгая суета. Затем в течение пяти лет я жил в большом доме посередке Тверского, на третьем этаже, окнами на бульвар — там было много снега, собак, повязанных платками бабок, стариков с мешками, милиционеров, китайцев, продающих розовые бумажные игрушки, в стороне чернел, как башня, громадный человек по имени Тимирязев, а в другой стороне, очень далеко, стоял такой же черный Пушкин, к нему можно подойти, еще лучше подъехать на санках и увидеть, что он — грустный. Нянька Таня, собираясь со мной гулять, спрашивает у мамы: “Куда иттить: к энтому Пушкину или к энтому Пушкину?” Между бульваром и домом громыхает трамвай. Дребезжанье трамвая — первое, что долетает до меня из сырого, снежного мира. Я боюсь трамвая. Все говорят, что он страшный. Иногда меня ставят на подоконник, я смотрю вниз и вижу: трамвай несется как сумасшедший, над его крышей сверкают ослепительные ужасные искры...» (из очерка «Бульварное кольцо» 1980 года).
К маю 1932 года, когда семья Трифоновых переехала в Дом ЦИК и СНК СССР на Берсеневской набережной, Валентин Андреевич Трифонов работал председателем Главного концессионного комитета при Совете народных комиссаров СССР, наделенного монопольным правом привлекать иностранные инвестиции для развития советской промышленности. Деятельность комитета предусматривала тесное общение с иностранцами — вероятно, по этой самой причине все бывшие руководители этой структуры были в свое время расстреляны (в том числе и отец Юрия Трифонова). А мать, окончив академию, в 1932-м устроилась зоотехником в подмосковном совхозе Одинцово.
Дом ЦИК и СНК СССР (или в просторечии Дом правительства, а также Первый Дом Советов) был только-только построен, став самым комфортабельным и самым высоким жилым зданием в Москве. Проектировал его возвратившийся из солнечной Италии архитектор Борис Иофан для советской партийной, государственной и военной верхушки. Это был первый подобный дом. Где жила высшая номенклатура до этого? Да в тех же бывших доходных домах и гостиницах «Националь», «Метрополь», «Петергоф»... После переезда в 1918 году советского правительства в Москву из Петрограда дефицит отдельных и больших квартир нарастал с каждым годом (простой народ не в счет, он ютился в подвалах, бараках и коммуналках). Партийцы плодились и размножались, и уже бывших «меблированных» комнат им не хватало. А посему необходимо было новое жилье, но такое, чтобы даже заграница ахнула! Для начала, правда, в той самой загранице закупили современную строительную технику, позволявшую ускоренными темпами подготовить площадку под фундамент. Возведение здания пришлось на февраль 1928 года.
Этот дом — символ советского образа жизни, самая суть советского общества. По нему можно изучать историю канувшего в лету огромного государства: как оно зарождалось, вступило в пору своего могущества и... исчезло. Юрий Трифонов, живший здесь до 1939 года (на улице Серафимовича, д. 2, кв. 137 — таков его официальный адрес), написал лучшую биографию этого дома, благодаря чему серую и мрачную громадину в стиле конструктивизма кроме, как Домом на набережной, не называют. Это и здание, и книга. Пожалуй, в мировой литературе есть лишь один подобный пример, когда с упоминанием дома сразу приходит на ум и фамилия писателя. Это «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго. Если бы этот французский роман не увидел свет, то собор, к тому времени разрушавшийся, вообще могли бы снести. А Гюго его спас. Так получается.
Дом на набережной не снесешь. Он выстроен на века — стоит на сваях, без которых в этой болотистой местности было никак не обойтись. Фундамент усилили могильными плитами, позаимствовав их у рядом стоящего храма Николая Чудотворца на Берсеневке. Факт символичный. Ныне фасад дома будто облицован этими плитами — на многих мемориальных досках стоит дата «1937». Такая напрашивается аналогия. Аресты начались чуть ли не с самого первого года заселения, с 1931-го, когда успешно построили и сдали первую очередь дома — жилые корпуса с 4 по 7-й, а также кинотеатр «Ударник» и продовольственный магазин. Всего было репрессировано более 800 жителей дома, что составляет треть общей численности жильцов того периода. В их числе — Михаил Тухачевский, Александр Косарев, Василий Блюхер, Алексей Рыков, Павел Постышев, Осип Пятницкий и многие другие, сильно поспособствовавшие укреплению сталинского режима. В скорбном списке жертв большого террора и родители Юрия Трифонова.
Условия жизни, которые сопутствовали семье Трифоновых, не сравнишь со скромным бытом Тверского бульвара. Это было то, что сегодня называют «жилой комплекс» более чем на 500 квартир. Для удобства высокопоставленных жильцов было предусмотрено все, что только может понадобиться в повседневной жизни: столовая, механическая прачечная, парикмахерская, магазины, сберкасса, спортзал, клуб, кинотеатр, библиотека, амбулатория, ясли с детским садом. И все — заметьте! — только для своих. Для элиты.
К квартире в Доме на набережной полагалась и персональная дача. В Москве лучшие дачи находились в Хорошевском Серебряном Бору, обозначавшемся на карте столицы как лесной массив. На дачах Серебряного Бора, где когда-то жил генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович, отдыхали старые большевики Ярославский и Скворцов-Степанов, первые красные маршалы, иностранные послы и дипломаты. В домах отдыха Большого театра и МХАТа переводили дух после трудов праведных знаменитые мастера московской сцены. У Трифоновых дача также была в Серебряном Бору. Популярность Серебряный Бор завоевал после войны, превратившись в место отдыха москвичей, добиравшихся туда на 20-м троллейбусе. Юрий Трифонов написал об этом в повести «Студенты». Он не раз будет приезжать в эти места, чтобы пожить в знакомом с детства Серебряном Бору.
Огромная жилая и вспомогательная площадь квартир Дома правительства (самая большая из которых имела семь комнат) позволяла детишкам кататься на велосипеде. Всего на этаже Иофан спроектировал по две квартиры, оснащенные газовыми плитами и централизованным водоснабжением холодной и горячей водой, отдельной ванной (в обычных коммуналках порой мылись на кухне), телефоном, холодильником (то есть холодным шкафом), радио. Предусматривалась и комната для прислуги. Мебель (и весь интерьер квартир) была прочной, тяжелой и... казенной, о чем свидетельствовали бирки с инвентарным номером. Это было весьма удобно: когда одну семью врагов народа выселяли, прямо на их место въезжали другие — будущие враги народа. Они пользовались теми же кроватями, диванами, стульями, шкафами, столами и т.д. Так могло повторяться и три, и четыре раза. А в некоторых квартирах и пять-шесть раз. Люди пропадали, а мебель оставалась, не подлежа конфискации.
Самым важным был 12-й подъезд, но там и «забирали» чаще всего. Арестовывали целыми этажами и подъездами. Приезжали «черные воронки» по ночам, увозя людей навсегда и из дома, и из жизни. Стоит ли сомневаться, что престижные апартаменты Дома на набережной были щедро оснащены всякого рода «насекомыми», проще говоря, «жучками»? Сотрудники НКВД — специальный отдел — прослушивали жильцов круглосуточно. Лифтеры, дворники, вахтеры состояли на службе в компетентных органах. Они же играли роли понятых, в которых была постоянная нужда. Оно и понятно. С лифтерами сталкивается и главный герой самой известной повести Юрия Трифонова «Дом на набережной», написанной в 1975 году.
В повести Юрий Трифонов использует по отношению к этому дому разнообразные эпитеты, наиболее частый — «громадный». В частности, он пишет: «Рядом с серым, громадным, наподобие целого города или даже целой страны домом в тысячу окон». А еще: «Серая громада висла над переулочком, по утрам застила солнце, а вечерами сверху летели голоса радио, музыка патефона. Там, в поднебесных этажах, шла, казалось, совсем иная жизнь, чем внизу». Только вот падать из «поднебесья» было весьма больно, вплоть до смертельного исхода. Дом на набережной — это действительно воплощение огромной страны, поделенной на тех, кто пока еще на свободе, тех, кто сидит, и тех, кто их всех охраняет. И все они могут в любую секунду поменяться местами.
В этом доме, который Трифонов также называет «Большим домом», часто бывает и главный герой повести — Глебов. Своего Глебова автор (учившийся в близлежащей школе № 19) предпочел не прописывать в Доме на набережной, отправляя его лишь в гости. Но описание быта в этой «громаде» — это еще и личные воспоминания Трифонова. Приходя в Дом на набережной, Глебов обнаруживал в себе качества, неведомые ранее: зависть, обиду, алчность и все другое, что только могло зародиться в душах простых советских граждан, лишенных элементарных удобств. Такими их сделала система. В неуемном желании выбраться из бараков и коммуналок люди не стеснялись писать доносы на соседей, мечтая занять их жилплощадь. И не боялись ставить свои фамилии, относясь к этому как к нормальному процессу: а чего стесняться-то, жизнь такая! Дом на набережной — словно раздувшееся до невообразимых размеров страшное животное, глотавшее своих жертв, причем не только прописанных в нем. Дом уродовал души и тех, кто просто приходил в гости, поражаясь «дистанции огромного размера» между тем, как живет вся страна и маленькая кучка избранных. То ли избранных, то ли приговоренных.
Как бы сложилась жизнь Юрия Трифонова, останься он в Доме на набережной, — еще неизвестно. Стал бы он тем, кого мы знаем ныне и кем гордимся? Так или иначе, 21 июня 1937 года пришли и за отцом — арестовали его на даче в Серебряном Бору. Это был лишь первый удар. Невзгоды посыпались одна за другой. В сентябре арестовали за вредительство дядю (брата матери) — Павла Абрамовича Лурье. Должны были прийти и за другим дядей — братом отца Евгением Андреевичем Трифоновым, героем Гражданской войны. Но он избежал пыток и избиений на Лубянке, скончавшись накануне ареста от разрыва сердца в декабре 1937 года. А тем временем «следствие» по делу отца приближалось к концу, закончившись тем, что было вполне ожидаемо, — в марте 1938 года Валентина Андреевича расстреляли. А 3 апреля арестовали мать, Евгению Абрамовну. Как жену «изменника Родины» ее приговорили к восьми годам лагерей.
Юрия и Татьяну Трифоновых ждала участь десятков тысяч детей, которых отправляли в спецприемник в бывшем Даниловском монастыре. Это была, по сути, тюрьма или концлагерь (с колючей проволокой!) для детей врагов народа. В тот проклятый 1937 год ежедневно в спецприемник привозили более сотни ребятишек. Причем братьев и сестер впоследствии разлучали, не давая им видеться. Дети часто умирали, здесь же, у монастырской стены, их и хоронили. Юрия Трифонова миновала чаша сия — ему не пришлось отказываться от родителей и драться с малолетними ворами, отбиравшими одежду у детей политзаключенных, терпеть издевательства и побои. Бабушка, Татьяна Александровна Словатинская (по материнской линии), работавшая до всех этих арестов дежурным секретарем в приемной ЦК ВКП(б) на Старой площади (а затем уволившаяся), оформила опекунство над внуками. И тем спасла их. А человеком она была непростым. Старая подпольщица, студентка Петербургской консерватории, член РСДРП с 1905 года, хорошо знакомая по конспиративной работе с большевистскими вождями — Лениным и Сталиным, ее ровесником. Будущему «корифею всех наук» она даже посылала в ссылку деньги и теплые вещи. Вероятно, это ее и спасло.
Благодаря опубликованному ныне дневнику, который девятилетний Юрий Трифонов стал вести с августа 1934 года, мы узнаем много и о его «детской» Москве. Вот одна из первых записей, от 12 сентября 1934 года: «Сегодня мы обязательно хотели куда-нибудь пойти, и мы поехали в парк культуры и отдыха на пароходе и там ходили в зверинец и я катался на колесе смеха. А обратно мы ехали тоже на пароходе». Речь идет о ЦПКиО — Центральном парке культуры и отдыха, которому в 1932 году присвоили имя Максима Горького. Московскому мальчишке 30-х годов там было чрезвычайно интересно. Но что это за колесо смеха? Забавный аттракцион представлял собой большой деревянный вращающийся диск, демонстрировавший законы физики. Дети рассаживались на диск — кто где, а центробежная сила вытесняла их во время вращения диска. Первыми под общий хохот скатывались с диска те, кто сидел ближе к краю. Ну а последним — тот, кто выбирал место в центре диска. Помимо зверинца и колеса смеха, в парке крутили кино, работал тир и прочие развлечения.
В апреле 1937 года закончилось строительство канала Москва–Волга. Волжская вода преобразила мелковатую Москву-реку. Строили новое русло заключенные Дмитровлага, там же, на берегах канала, их и хоронили. Но Юра не мог этого знать. 20 августа 1937 года он записал: «Река наша — Москва стала судоходной, по ней ходят большие пароходы, грузовые и пассажирские, между ними шныряют лодки и моторки, рассекая с пеной воду. К берегу привязали пристань, которую привезли из Москвы. Пристань большая, с кассой, буфетом. Недели три тому назад стали ходить первые речные трамваи». Из Серебряного Бора Юрий ходит смотреть авиационный парад на Тушинском аэродроме.
Совершенно иной характер записи в дневнике принимают весной 1938 года. Здесь уже иные московские маршруты. 3 апреля: «Сегодня ночью пришли из НКВД и забрали маму. Нас разбудили. Мама держалась бодро и к утру уехала. Сегодня в школу я не пошел...» Вскоре Юрий узнает Москву иную — Бутырку, Кузнецкий Мост, где была приемная НКВД. 8 апреля: «“Приходит беда, отворяй ворота”. Дни стали для меня совсем пустые. Когда же это все кончится? 6-го я, Таня и Аня были в Музее изобразительных искусств. Всего посмотреть не успели... Сегодня сразу после школы я, Аня и Тинга пошли на Кузнецкий Мост узнавать, где мама находится. В маленькой комнате было человек 20 народу. Около 30 мин мы ждали, пока отворится форточка. Все лица печальные, грустные, заплаканные. Скоро форточка отворилась, и я стал в очередь... Мне сказали, что мамуля в Бутырской тюрьме».
14 апреля Юра едет в пресловутую Бутырскую тюрьму, известную с конца XVIII века, где в цепях держали еще Емельяна Пугачёва. У него в кармане деньги — передать маме: «Мы сели на 18-й номер и долго ехали по Москве. Стояли на площадке, так как трамвай был набит... Слезли где-то на окраине... И вскоре увидели высокий каменный забор тюрьмы. Нами овладело какое-то странное чувство: мы знали, что папа и мама сидели здесь, в этом здании, и не могли пройти к ним!» Возвращались на 18-м троллейбусе, доехали до Столешникова переулка, оттуда он пересел на 26-й и доехал до дома. В последующие дни ходил в кино. «Ударник» считался лучшим кинотеатром в СССР, даже крыша у него должна была раздвигаться! Юра смотрит австрийскую комедийную безделушку «Катерина» и «Остров сокровищ».
Походы в Бутырку закончились. Мать довольно быстро осудили и отправили по этапу, откуда ей удалось передать в Москву весточку. А отца Юрий бесполезно разыскивает уже в другой тюрьме — в Матросской Тишине, куда добирается на метро — до «Сокольников»... Столь странное название возникло по слободе матросов еще Петровской эпохи. При Екатерине II здесь устроили богадельню для матросов-ветеранов. А тишина — потому что действительно было тихо. Впрочем, в 30-е годы крики и стоны тех, кого допрашивали следователи НКВД, порой раздавались и на улице.
В октябре 1939 года брата и сестру Трифоновых выселяют из Дома на набережной. Учитывая заслуги бабушки перед международным коммунистическим движением, вместо изолированной квартиры с дубовым паркетом и казенной мебелью ей и внукам дают две комнаты в трехкомнатной коммуналке на Большой Калужской улице, д. 21. И то неплохо. Квартира была новой, в только что отстроенном доме по проекту архитектора А.Мордвинова, такие нынче зовут сталинскими, и жилье в них дорого стоит, особенно на престижном Ленинском проспекте. Помимо бабушки с внуками, на Калужскую заставу отправились ее приемный сын Андрей, невестка (жена арестованного сына) и ее дочка Екатерина. И такой вариант был далеко не самым худшим, учитывая, что творилось вокруг. Юрию Трифонову пришлось поменять школу, уехать в совершенно незнакомый район, пусть и близкий к Нескучному саду и Парку Горького. Но все равно чужой. А было ему всего тринадцать лет...
Благодарю Вас за внимание, как пишут в таких случаях, не забудьте подписаться на мой канал и лайкнуть. 😊 С уважением, Александр Анатольевич Васькин - писатель, культуролог, историк Москвы, автор и ведущий программ на радио "Орфей". Сайт: александр-васькин.рф , YouTube-канал: Александр Васькин Телеграмм-канал: Александр Васькин
москва
васькин
история москвы
культура
Трифонов