Сердце память хранит...

Окончание. Начало воспоминаний Людмилы Васильевны Сурниной читайте здесь.

«Как было страшно!»

«Еще один день труженика тыла. 1944 год, октябрь, начало учебного года. Девятый класс. Приходит завуч школы Георгий Михайлович Королев и говорит: «Мы должны ехать в деревню Филатенки на уборку картофеля».

Пришли на берег Камы, реки с быстрым течением. Подали нам шитик (это лодка с большой грузоподъемностью и большой осадкой) - разместились, глядим: вода от края лодки в десяти сантиметрах. Перегружена. Плывем через реку, на веслах был перевозчик – мужчина лет шестидесяти, он проворно вел лодку против течения. А с верхов Камы уже плыла шуга (лед). Когда льдина ударялась о нос шитика и со скрипом проходила вдоль борта, лодка содрогалась – нам было жутко… Но перевозчик знал свое дело, и до берега мы доплыли благополучно.

Поднялись к полю, покрытому снегом. Привели колхозную лошадь с плугом. Георгий Михайлович пахал, а мы собирали картошку. Было очень холодно, у нас мерзли руки, но мы убрали все поле. Собранную картошку тут же увозили на ферму.

Обратно плыли спокойнее – по течению. Когда вышли на свой берег, долго смотрели, как по Каме плывут льдины… У одной девочки не выдержали нервы, она села на берегу и заплакала: «Ой, девочки, как было страшно! Ой, девочки, мы живы!»

Костя

Кончилась проклятая война. День Победы мой брат встретил прикованным к больничной койке. Домой из госпиталя он вернулся в 1946 году (лечился около года). Мы его ждали, помню, натопили теплее в доме, слышим: околачивает сапоги от снега. Мама говорит: «Тебе принимать, мне целовать».

Я выбежала – передо мной стоит двадцатилетний офицер. Худощавый, молодой, совсем мальчишка… Я крикнула: «Костя!» - и тут же увидела у него за спиной полупустой рюкзак, а поверх… протез руки. Я окаменела на месте. А Костя улыбнулся и прошел в дом… Встреча прошла словно во сне. Стол был скудным (еще была карточная система), и Костя угощал нас тушенкой, выданной ему в дорогу в госпитале.

Послевоенное

Помню, как проходила отмена карточной системы и денежная реформа. Это конец декабря 1947 года – я к этому времени стала студенткой географического факультета. Жила в общежитии в Перми, в комнате на 14 человек (из мебели – сдвоенные койки, тумбочки на двоих и большой черный стол посередине). Объявили денежную реформу и отмену карточек. Одна состоятельная студентка нам говорит: «Девки, если вы отдадите мне стипендию новыми деньгами по три рубля, я вам всем дам по тридцать рублей сходить в буфет».

В шесть утра открыли буфет (в очередь туда стояли по комнатам), мы, все 14 человек, купили одно и то же: хлеб, сахар, сливочное масло и «краковскую» колбасу. Колбаса была немного покрыта плесенью – ее тут же мыли в тазу щеткой и протирали сухой простыней. Аромат от нее был головокружительный! Вернулись с покупками в комнату, принесли из кухни кипяток, и каждый склонился над своей едой. Ели молча, в полной тишине. Насыщались после многолетней голодной жизни…

И еще один случай вспоминаю с замиранием сердца. После войны, не помню в каком году, Германия решила сделать гостинцы участникам и инвалидам войны: банка тушенки, банка сгущенки, вермишелька. Я была в гостях у брата. В дверь постучали – Костя вышел… Вернулся бледный-бледный, обнял свою култышку, провел рукой по пустому рукаву гимнастерки и говорит: «Принесли гостинцы от Германии. Я им сказал: «Уходите, вот у меня гостинцы от фрица – на всю жизнь хватит…» Лег на диван и лежал долго с закрытыми глазами. Наверное, все ужасы войны, выпавшие на его долю, переживал заново…

Война отняла у меня отца, искалечила брата. Оба рано ушли из жизни. Говорят, время лечит, но такие раны не лечатся. Как писал Роберт Рождественский, «если выплаканы глазоньки - сердцем плачут матери». Вот и я плачу сердцем.

Родные мои, мне дорога память о вас!"