Звонок разорвал тишину воскресного утра, как внезапный выстрел в театре. Я дёрнулась и опрокинула чашку с кофе – тёмная жижа растеклась по белоснежной скатерти, точь-в-точь как предчувствие беды.
– Риточка, деточка, у вас там небольшая неприятность... – голос свекрови звучал подозрительно певуче, с тем особым придыханием, которое появлялось у неё только в моменты тайного торжества.
– Что значит "небольшая неприятность", Лидия Аркадьевна? – внутри у меня всё сжалось, словно перед прыжком с парашютом.
– Ну, понимаешь, я решила постирать шторы в вашей спальне. Они же такие... запылённые. А машинка взяла и... – она сделала драматическую паузу, – немножечко перелилась.
Слово "немножечко" в устах свекрови всегда означало катастрофу планетарного масштаба
– Что значит "перелилась"?! – закричала я, уже вскакивая и натягивая джинсы прямо на пижаму. – Вы зачем вообще трогали наши вещи? Мы же просили просто полить цветы!
– Ой, Риточка, что ты кричишь? Подумаешь, вода! Высохнет! Вот в моё время... – но я уже не слушала, судорожно запихивая ноги в кроссовки, пока Саша, мой муж и сын этой фурии в человеческом обличье, метался по комнате в поисках ключей от машины.
– Мама, что ты натворила?! – прошипел он в трубку, которую я сунула ему, не в силах больше слушать этот сладкий голос.
Мы неслись через весь город к нашей новенькой, только что отремонтированной квартире, а перед глазами стояли обои, которые мы клеили три ночи подряд, паркет из карельской берёзы и новенький диван цвета топлёного молока – моя гордость и радость.
– Может, всё не так страшно? – пробормотал Саша, вжимая педаль газа в пол.
Его оптимизм был подобен соломинке, за которую хватается утопающий в бурной реке родственных отношений.
Я уже знала: будет именно так страшно, как я боюсь, и даже страшнее
Когда мы распахнули дверь квартиры, в нос ударил запах сырости – густой, тяжёлый, обволакивающий. А потом я увидела свекровь – она стояла посреди затопленной гостиной с тряпкой в руке и таким выражением лица, будто только что собственноручно спасла мир от неминуемой гибели.
– Ну что вы так всполошились-то? Я уже почти всё вытерла! – сказала она с обезоруживающей улыбкой, демонстрируя мокрую тряпку, размером с носовой платок.
За её спиной с потолка сползала отклеившаяся полоса обоев, а по комнате плыли, как маленькие кораблики, тапочки, которые я купила в прошлом месяце.
История наших отношений с Лидией Аркадьевной напоминала затяжные военные действия – с перемириями, тайными диверсиями и молчаливой осадой. Всё началось семь лет назад, когда Саша привёл меня знакомиться с родителями – простую девушку из Рязани, работающую дизайнером в небольшой конторе.
Лидия Аркадьевна, бывшая заведующая детским садом со стажем в тридцать пять лет, имела своё представление о том, кто достоин её единственного сына. И я в эту картину мира вписывалась примерно так же гармонично, как слон в посудную лавку.
– Сашенька всегда был особенным мальчиком, – говорила она, подкладывая мне в тарелку куски своего фирменного пирога с курицей, который с тех пор встаёт у меня поперёк горла при одном воспоминании. – Я думала, он выберет кого-то, кто сможет оценить его тонкую душевную организацию.
В переводе с языка свекрови это означало: "Какого чёрта ты тут делаешь, замухрышка?"
А Саша – инженер с золотыми руками и астрономическим терпением – только улыбался и сжимал мои пальцы под столом, пока я давилась этим проклятым пирогом. Он любил мать и меня какой-то одинаково сильной, но совершенно разной любовью, и метался между нами, как былинка на ветру.
Мы купили квартиру три года назад – маленькую двушку в спальном районе, влезли в ипотеку на пятнадцать лет и начали ремонт, растянувшийся на два с половиной года из-за постоянной нехватки денег. Каждый сантиметр этого пространства был выстрадан, выклянчен у банка, вымолен у судьбы.
В прошлую среду мы наконец поклеили последний кусок обоев в спальне, установили карнизы и повесили шторы – тяжёлые, бархатные, цвета спелой сливы. Купленные со скидкой, но всё равно съевшие половину нашей месячной зарплаты.
А потом нам позвонила Лидия Аркадьевна. Её прорвало трубу на кухне, и она спросила, нельзя ли пожить у нас неделю, пока у неё делают ремонт. Отказать было невозможно – не потому, что мы такие добрые, а потому, что Саша смотрел на меня глазами побитой собаки, и я просто не выдержала.
– Только неделю, Рита, – шептал он мне на ухо, целуя в шею. – Она обещала вести себя прилично. Она даже поклялась не трогать твои вещи.
В пятницу нам нужно было уехать к моим родителям в Рязань – мама перенесла операцию, и я обещала помочь с хозяйством. Лидия Аркадьевна клятвенно заверила, что просто посидит с книжкой и польёт цветы.
– Да что я, маленькая, что ли? Не доверяете? – она выпятила нижнюю губу тем самым жестом, который Саша, к моему ужасу, иногда непроизвольно копировал. – Я просто буду смотреть телевизор и читать детективы.
Мы уехали в пятницу вечером. В воскресенье утром зазвонил телефон.
И вот теперь мы стояли посреди нашей гостиной, где вода хлюпала под ногами, как на болоте, а с потолка соседей снизу доносился гневный стук.
– Я просто хотела сделать вам сюрприз, – Лидия Аркадьевна прижимала руки к груди с видом великомученицы. – Шторы были такие пыльные, а у вас такая хорошая машинка... Откуда я могла знать, что она не выдержит тяжёлой ткани?
Она знала. Конечно, она знала
– Мам, ты же понимаешь, что эти шторы нельзя стирать в машинке? Там же на этикетке написано – только химчистка! – Саша наконец-то начал закипать, а я смотрела на потемневший в углу паркет и чувствовала, как внутри что-то медленно и неотвратимо рвётся – то ли нервы, то ли последние остатки моего терпения.
– Этикетка? Какая этикетка? – Лидия Аркадьевна с таким недоумением уставилась на сына, что мне захотелось закричать. – Я её, конечно, оторвала. Этикетки всегда колются, знаешь, как они натирают кожу!
Я молча вышла на балкон. Нужно было либо это, либо вцепиться своими не слишком длинными, но крепкими ногтями в морщинистую шею свекрови. Свежий воздух. Дыхательная гимнастика. Счёт до десяти. Ничего не помогало.
– Рита, ну ты куда? Помоги лучше воду собирать! – голос свекрови преследовал меня даже здесь.
За спиной раздался грохот – Саша опрокинул ведро с грязной водой, которое его мать зачем-то поставила прямо посреди прохода.
– Господи, сынок, ну что ж ты такой неловкий! Весь в отца! – запричитала Лидия Аркадьевна.
Раздался звонок в дверь. На пороге стоял наш сосед снизу – Геннадий Иванович, отставной полковник с лицом цвета вареной свёклы и характером, соответствующим этому оттенку.
– Так, молодые люди, – прогрохотал он, проталкиваясь в коридор. – Это что за потоп устроили? У меня люстра в гостиной сейчас рухнет! Жена в истерике!
Геннадий Иванович никогда не здоровался – экономил слова с такой же тщательностью, с какой мы экономили на ремонте
– Извините, Геннадий Иванович, у нас тут... ситуация... – Саша беспомощно развёл руками, указывая на водное побоище в гостиной.
– И кто будет компенсировать? – полковник достал телефон. – Я сейчас вызываю аварийную службу и участкового. Будем составлять акт!
Лидия Аркадьевна, которая до этого обрабатывала мокрой тряпкой уже безнадёжно испорченный журнальный столик, вдруг выпрямилась, как солдат на плацу.
– Послушайте, молодой человек, – начала она тоном, от которого в детском саду номер 18 Октябрьского района трепетали поколения воспитателей, – что вы раскричались? Подумаешь, немного воды! В моё время люди и не такое переживали!
Её "молодому человеку" было под семьдесят
Геннадий Иванович, не привыкший к сопротивлению, опешил:
– Что значит "немного"? У меня натяжной потолок пузырём висит!
– Красиво, наверное, – ядовито заметила Лидия Аркадьевна, скрещивая руки на груди. – Как в планетарии.
Я зажала рот ладонью, потому что истерический смех рвался наружу. Ситуация балансировала на грани сюрреализма.
Телефон соседа разразился военным маршем.
– Да, Люся... Что? Потолок лопнул?!
Наши мытарства только начинались
Через час в нашей квартире было не протолкнуться: аварийщики с угрюмыми лицами оценивали ущерб, соседка Люся – крашеная блондинка с тремя подбородками – выкрикивала проклятия, а её муж читал вслух выдержки из закона о возмещении ущерба. Лидия Аркадьевна сидела на краю дивана с видом святой великомученицы, а Саша метался между всеми участниками этого хаоса, пытаясь сгладить острые углы.
– Двадцать тысяч за ремонт потолка, не меньше, – отчеканил Геннадий Иванович, постукивая пальцем по калькулятору в телефоне.
– За эти деньги вы всю квартиру позолотить сможете! – возмутилась Лидия Аркадьевна. – Сашенька, не вздумай соглашаться! Тебя разводят как мальчишку!
– Мама, пожалуйста... – взмолился Саша.
– А что здесь сделаешь? – тихо спросила я. – Мы виноваты перед людьми.
– Да мы-то тут причём?! – взвилась свекровь, и в её глазах мелькнуло что-то такое, что я впервые осознала: она действительно не считает себя виноватой. – Машинка бракованная!
– Машинка, которую ты загрузила тяжеленными шторами вопреки инструкции, – не выдержала я.
– Да ты просто всегда была против меня! – Лидия Аркадьевна резко вскочила, и её лицо исказилось. – Сашенька, ты видишь, как она со мной разговаривает? Я старалась для вас! Хотела как лучше!
Именно в этот момент с потолка сорвался карниз и рухнул прямо ей под ноги
Все замерли. Лидия Аркадьевна побелела, схватилась за сердце и опустилась на диван.
– Мама! – Саша кинулся к ней. – Тебе плохо?
– Таблетки... в сумочке... – прошептала она, закатывая глаза.
– Скорую! Вызывайте скорую! – крикнул кто-то из аварийщиков.
Я застыла посреди комнаты. Неужели я довела её? Неужели сейчас произойдёт самое страшное? Даже сквозь всю свою злость я почувствовала укол паники и стыда.
– Лидия Аркадьевна, – я опустилась перед ней на колени, уже готовая просить прощения за всё на свете. – Вам плохо? Может, воды?
Она приоткрыла один глаз, оценила выражение моего лица и вдруг выпрямилась:
– Ничего, я уже в порядке. Просто испугалась.
И тут я заметила, что в разгар сердечного приступа она успела записать что-то в телефоне
– Кому это ты пишешь, мама? – спросил Саша, проследив за моим взглядом.
– Да так, Верочке сообщаю, что у нас тут происходит... – она махнула рукой, но мы с Сашей переглянулись.
Вера была её лучшей подругой, членом родительского комитета, где председательствовала Лидия Аркадьевна, и по совместительству – матерью Ларисы, длинноногой брюнетки, которую свекровь прочила в жёны Саше ещё со школы.
Я выхватила телефон из её рук.
"Вера, представляешь, эта невестка меня со свету сживает! Довела до сердечного приступа! Саша наконец-то видит её истинное лицо. Кажется, скоро он примет правильное решение. Скажи Ларисочке, что всё идёт по плану."
У меня потемнело в глазах.
– Что это? – тихо спросил Саша, заглядывая через моё плечо. – Какой ещё план?
Лидия Аркадьевна с удивительной для человека, только что перенесшего сердечный приступ, прытью вскочила и попыталась вырвать телефон.
– Это личное! – воскликнула она. – Ты не имеешь права читать мою переписку!
– А вы не имели права устраивать потоп в нашей квартире! – огрызнулась я, всё ещё держа телефон.
По лицу Саши прошла судорога.
– Мама, что происходит? – его голос был таким тихим, что все вокруг замолчали. – Ты специально устроила этот потоп?
Тишина, повисшая в воздухе, была такой плотной, что её можно было разрезать ножом – тонкими ломтиками, как праздничный торт на дне рождения, которое теперь никогда не будет прежним. Капли воды с монотонной, почти издевательской методичностью отсчитывали секунды – кап-кап-кап – словно метроном для нашей семейной драмы.
Лидия Аркадьевна стояла в центре комнаты – маленькая, с идеально уложенной сединой, в голубой кофточке с брошью-незабудкой – и вдруг как-то сразу постарела, сдулась, будто проколотый воздушный шарик.
– Сашенька, ты что такое говоришь? – её голос дрогнул, а глаза забегали, как у нашкодившей кошки. – Какой план? Просто Вера всегда интересуется нашими делами...
Даже в этот момент она не могла сказать правду
– Не лги мне, мама, – Саша произнёс это так тихо, что я едва расслышала. – Просто скажи правду. Один раз в жизни.
Что-то в его тоне заставило даже Геннадия Ивановича отступить на шаг, а его Люсю – присесть на подлокотник нашего промокшего кресла с таким видом, будто она оказалась на премьере захватывающего сериала.
– Я... я просто хотела помочь, – губы Лидии Аркадьевны задрожали, и она прижала ладони к лицу. – Эти ужасные шторы... они такие безвкусные... я подумала, что если их постирать, они сядут, и вы купите новые... а Ларисочка как раз недавно показывала мне такие чудесные образцы...
– Ты устроила потоп из-за штор? – в моём голосе звенела такая ярость, что аварийщики синхронно сделали шаг назад. – Ты уничтожила наш ремонт, залила соседей, и всё это – из-за штор, которые тебе не понравились?!
Никогда не думала, что способна на такую ненависть к пожилой женщине
Саша схватил меня за руку – то ли чтобы удержать, то ли чтобы самому не упасть.
– А ещё эти ужасные обои, – вдруг выпалила Лидия Аркадьевна с каким-то лихорадочным блеском в глазах. – И этот ваш новый диван... Он слишком светлый, непрактичный! И вообще... вся квартира какая-то... не такая. Я хотела вам помочь начать всё заново!
– Но это же наша квартира, мама, – Саша говорил медленно, как с маленьким ребёнком. – Не твоя. Наша с Ритой.
– Твоя, сынок! Твоя! – она вдруг шагнула к нему и вцепилась в его рукав. – А она... она тебя окрутила, опутала! Увела от Ларисочки! А теперь заставила купить эту квартиру, влезть в кредиты, и ради чего? Чтобы жить в этом... в этом цыганском таборе с этими кричащими цветами!
Обои были бежевые. Просто бежевые
– Лидия Аркадьевна, – я шагнула к ней, чувствуя, как внутри поднимается волна такой высоты, что она грозила смыть все мои семь лет терпения, все компромиссы, все проглоченные обиды, – вы сейчас же извинитесь перед нами и перед соседями. А потом соберёте вещи и уйдёте. Навсегда.
– Она выгоняет меня, Саша! – свекровь картинно всплеснула руками. – Твою мать! На улицу! И ты это позволишь?
Саша вдруг расправил плечи – я не видела его таким прямым и высоким, кажется, со дня нашей свадьбы.
– Я позволю ей гораздо больше, мама. Потому что она – моя жена. А ты... ты переходишь все границы.
– Какие ещё границы? – Лидия Аркадьевна вскинула голову. – Я твоя мать! Я тебя растила одна, без отца! Я отдала тебе всю свою жизнь! А теперь эта... эта...
– Осторожнее, мама, – в голосе Саши зазвенела сталь. – Очень осторожнее в выборе слов.
Она осеклась, но глаза её горели таким огнём, что я поняла: это ещё не конец.
– Знаешь что, Сашенька, – вдруг слишком спокойно произнесла Лидия Аркадьевна, – я ведь тебе помочь хотела. Ты так и не увидел, что она тебя задавила. А я хотела, чтобы ты оглянулся вокруг... подумал... Ларисочка недавно развелась, она такая красавица стала, такая хозяйственная. А эта твоя... посмотри, как она на меня кричит. Твоя собственная мать в её доме унижена...
– В её доме?! – Саша неожиданно повысил голос, и мы все вздрогнули. – Это и её дом тоже, мама! Мы вместе его купили, вместе ремонтировали, вместе выбирали каждую мелочь! Каждую! А ты... ты приехала сюда на неделю и решила всё уничтожить, потому что тебе не понравились шторы?
Его голос дрожал, а я впервые видела, как у него на шее вздулась вена – точь-в-точь как у его отца на их свадебной фотографии
– Да, я всё специально сделала! – вдруг выкрикнула Лидия Аркадьевна, и её глаза сверкнули таким торжеством, что у меня перехватило дыхание. – Потому что я не могу больше смотреть, как она тебя уничтожает! Ты же совсем другим был! А сейчас – ходишь как в воду опущенный, только и делаешь, что работаешь на эту ипотеку, на эту... на эту!
Она ткнула в меня пальцем с таким остервенением, что едва не попала в глаз.
В комнате застыла гробовая тишина. Даже соседи и аварийщики словно превратились в статуи – настолько неловкой стала ситуация.
– Уходите, Лидия Аркадьевна, – я произнесла это очень тихо, но в абсолютной тишине мои слова прозвучали как выстрел. – Немедленно. Иначе я за себя не отвечаю.
– Ты слышал, Саша? – свекровь вцепилась в сына с таким отчаянием, словно его уводили на казнь. – Она мне угрожает!
Саша мягко, но решительно отцепил её пальцы от своего рукава.
– Я всё слышал, мама. И видел. Не только сегодня. Все эти годы.
Он посмотрел на меня – таким взглядом, от которого внутри что-то оборвалось и упало в бездонную пропасть.
– Рита, я... я не знал. Правда не знал, что она... что всё настолько...
И тут Лидия Аркадьевна сделала то, чего никто не ожидал. Она размахнулась и влепила звонкую пощёчину – не мне, а собственному сыну. А потом схватила сумочку и, с неожиданной для её возраста прытью, выскочила из квартиры, громко хлопнув дверью.
Эхо этого хлопка, казалось, прокатилось по всему дому, по всей нашей жизни, ломая всё, к чему мы привыкли
Саша стоял посреди комнаты – с пылающей щекой, в промокших по щиколотку носках, среди руин нашего ремонта – и смотрел на меня такими потерянными глазами, что я почувствовала, как из моей души испаряется последняя капля злости.
Я шагнула к нему и крепко обняла, уткнувшись лицом в его плечо. Он молча прижал меня к себе, и я почувствовала, как дрожат его руки.
– Кхм, молодые люди, – неловко кашлянул Геннадий Иванович, – так что насчёт моего потолка?
Вечер после ухода Лидии Аркадьевны был наполнен тяжёлым, вязким молчанием и бесконечной уборкой. Мы с Сашей молча собирали воду, отдирали отклеившиеся обои, выносили испорченные вещи. Соседи ушли, получив от нас расписку о возмещении ущерба и первый взнос наличными – пришлось снять всё, что было отложено на новый холодильник.
Саша работал методично, почти яростно, будто пытался вместе с водой вычерпать что-то из собственной души. Я не лезла к нему с разговорами – знала, что сейчас любое слово может стать той самой последней соломинкой.
Ближе к полуночи, когда основной урон был устранен, мы рухнули на диван – промокший с одного края, но всё ещё пригодный для сидения. Я осторожно положила голову ему на плечо.
– Ты в порядке? – спросила я, глядя на его профиль в полумраке.
Саша медленно покачал головой.
– Нет, Рит. Не в порядке. Я... я всё думаю – как я мог не видеть? Как я мог не понимать, что она... что у неё такое отношение к тебе?
Его голос звучал так, будто кто-то содрал с него кожу
– Ты любишь её, – я сжала его руку. – Это нормально. Она твоя мать.
– Но она пыталась разрушить нашу жизнь, Рита. Специально. Планомерно. Все эти годы, видимо...
Он вдруг резко встал и подошёл к окну. За стеклом моросил мелкий осенний дождь – как будто всей этой воды в нашей квартире было недостаточно.
– Ты знаешь, что она звонила мне каждый день, когда мы только начали встречаться? – он говорил, не оборачиваясь. – Каждый день придумывала какой-нибудь кризис, требовала, чтобы я приезжал. То кран течёт, то соседи шумят, то сердце колет... А я... я ездил. Потому что боялся, что с ней что-то случится. Что она одна.
Я молчала. Эта боль была его, и только он мог её пережить.
– А потом, когда мы поженились, эти её комментарии... про твою готовку, про то, как ты одеваешься, про твою работу... Я всё списывал на её характер. Думал – ну, такая она, придирчивая. Ко всем так.
Саша повернулся ко мне, и в тусклом свете настольной лампы я увидела, что его глаза блестят.
– А она всё это время... специально. Потому что хотела, чтобы я был с Ларисой. С этой... с этой куклой без души! Она готова была уничтожить нашу квартиру, наше счастье – ради чего?
Я никогда не видела, чтобы мой муж плакал
– А я ещё защищал её перед тобой, – он горько усмехнулся. – Говорил: "Рита, потерпи, она старенькая, она не со зла". А сам... сам всё видел, наверное. Просто не хотел признавать.
Я подошла к нему и обняла сзади, прижавшись щекой к его спине.
– Саш, послушай меня. Что бы она ни делала – это не твоя вина. Ты любил нас обеих и хотел, чтобы мы ладили. В этом нет ничего плохого.
Он развернулся и крепко обнял меня, уткнувшись лицом в мои волосы.
– Ты семь лет терпела это, Рит. Семь лет... А я ничего не видел.
– Я люблю тебя, – просто сказала я. – И поэтому терпела. Но больше не буду.
Он отстранился и посмотрел на меня с удивлением.
– Что ты имеешь в виду?
– То, что больше я не буду молчать и улыбаться, когда твоя мать переходит все границы, – твёрдо сказала я. – Не буду подставлять вторую щёку. Не буду делать вид, что всё в порядке, когда это не так. Я устала, Саш. Правда устала.
Саша смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, а потом кивнул:
– Ты права. Абсолютно права. Но, знаешь, я думаю, что нам придётся установить эти границы вместе. И я буду на твоей стороне. Всегда.
Моё сердце дрогнуло – впервые за все эти годы я слышала от него такие слова.
– Что ты собираешься делать? – осторожно спросила я.
– Сначала – отремонтировать всё это, – он обвёл рукой нашу пострадавшую гостиную. – А потом... потом поговорить с ней. Честно. Может быть, даже жёстко. Но это должно закончиться, Рит. Я не позволю ей больше вмешиваться в нашу жизнь.
Телефон Саши зазвонил – на экране высветился номер Лидии Аркадьевны. Он посмотрел на меня вопросительно.
– Ответь, – сказала я. – Она всё-таки твоя мать.
Он колебался секунду, а потом нажал кнопку "отклонить".
– Нет, Рит. Не сегодня. Сегодня – только мы. А с ней я поговорю завтра. Когда всё обдумаю.
Что-то в этом простом жесте – отклонённом звонке – изменило равновесие нашего мира навсегда
Утром мы проснулись на диване – промокшем, но согретом нашими телами. Сквозь шторы – те самые, многострадальные, теперь безнадёжно испорченные – пробивался солнечный свет. За окном чирикали птицы, как будто вчерашнего кошмара не было.
Телефон Саши снова зазвонил. На этот раз он взял трубку.
– Да, мама, – его голос был спокойным, но твёрдым. – Нет, не приеду... Потому что мы с Ритой сейчас заняты – спасаем нашу квартиру... Да, именно так я и сказал... Нет, не перезвоню... Когда буду готов поговорить – позвоню сам... И ещё, мама... если ты ещё хоть раз попытаешься вмешаться в нашу жизнь или оскорбить Риту – мы перестанем общаться. Совсем.
Он выслушал что-то на том конце, а потом просто сказал:
– Я знаю, что ты моя мать. Но Рита – моя жена. И я выбираю её. Всегда.
Положив трубку, он повернулся ко мне. В его глазах была боль, но и что-то ещё – решимость, которой я раньше не видела.
– Она плакала, – сказал он тихо. – Говорила, что хотела как лучше. Что любит меня.
– Я знаю, – я взяла его за руку. – Она правда тебя любит, Саш. Просто... по-своему. Не очень здорово.
– Ей придётся научиться любить по-другому, – он крепко сжал мои пальцы. – Или... или смириться с последствиями.
Мы оба знали, что это – только начало долгого пути
Зазвонил дверной звонок. Мы переглянулись.
– Если это она... – начала я.
– Если это она – мы вместе объясним ей новые правила, – твёрдо сказал Саша.
Но на пороге стоял курьер с большой коробкой.
– Доставка для Александра Петровича, – сообщил он, протягивая планшет для подписи.
Мы недоуменно переглянулись и открыли коробку прямо в коридоре.
Внутри лежали новые шторы – тёмно-синие, с мелким серебристым узором, именно такие, о каких я мечтала, но не могла себе позволить. И записка, написанная знакомым угловатым почерком:
"Я не умею просить прощения. Но я попробую научиться. Л.А."
Саша посмотрел на меня, и его глаза наполнились слезами – теперь уже не от боли, а от чего-то другого, более сложного и глубокого.
– Это не конец, да? – спросил он тихо.
– Нет, – честно ответила я. – Не конец. Но, может быть, начало чего-то нового?
Прошло три месяца. Снег укрыл город белым одеялом, а наша квартира – благодаря двум кредитам, бесконечным походам по строительным магазинам и бессонным ночам – снова стала похожа на дом, а не на поле боевых действий.
Новые обои – чуть темнее прежних, паркет – чуть светлее, диван – удивительно, но тот же самый, наши чудо-мастера смогли его спасти. И новые шторы – те самые, из коробки.
Мы пили чай с Лидией Аркадьевной на кухне – первый раз после потопа, когда она переступила порог нашей квартиры. По новому негласному правилу она приходила только по приглашению и ненадолго. И всегда звонила заранее.
– Очень вкусный пирог, Риточка, – сказала она, осторожно отламывая кусочек яблочного штруделя. – Ты используешь корицу?
– И мускатный орех, – ответила я, наблюдая, как она аккуратно промокает губы салфеткой.
Мы обе ещё не умели общаться без этого напряжения, но мы обе старались
Саша смотрел на нас с тихой надеждой во взгляде. Для него эти три месяца были тяжелее, чем для нас – он балансировал между двумя женщинами своей жизни, пытаясь построить новые отношения на руинах старых.
– Александр, ты бы зашёл к нам с Верой в воскресенье, – Лидия Аркадьевна бросила на меня осторожный взгляд. – То есть... к Вере. Мы собираемся печь пирожки для благотворительного сбора. Можешь помочь донести до дома престарелых.
– А Ларисочка будет? – неожиданно спросила я, и Саша подавился чаем.
Лидия Аркадьевна вспыхнула, но сдержалась:
– Нет, Ларисочка уехала в Воронеж. Выходит замуж за профессора-историка.
– Прекрасная новость, – искренне сказала я. – Надеюсь, они будут счастливы.
Свекровь подняла на меня удивлённые глаза:
– Ты правда так думаешь?
– Конечно, – я пожала плечами. – Почему нет? Хорошо, когда люди находят друг друга.
Лидия Аркадьевна задумчиво помешала чай:
– Знаешь, я долго думала, почему так невзлюбила тебя с самого начала. И поняла: ты напоминаешь мне меня в молодости. Такая же упрямая, резкая. Такая же... сильная.
Это признание далось ей тяжелее, чем месяц воздержания сладкоежке
– Я никогда не пыталась заменить вас, Лидия Аркадьевна, – тихо сказала я. – Просто хотела, чтобы у нас с Сашей была своя жизнь.
– Я знаю, – она неожиданно накрыла мою руку своей – сухой, морщинистой, с выступающими венами. – Теперь знаю. И... прости меня за потоп. За всё.
Саша смотрел на нас с таким выражением лица, будто только что выиграл в лотерею джекпот. Я знала – он не ждал, что мы станем лучшими подругами. Просто хотел, чтобы мы научились уважать границы друг друга.
– Кстати о потопе, – Лидия Аркадьевна вдруг улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лукавые морщинки. – Геннадий Иванович пригласил меня в театр на следующей неделе.
Мы с Сашей уставились на неё в изумлении.
– Тот самый Геннадий Иванович? Снизу? – выдохнул Саша. – Который грозился подать на нас в суд?
– Ну а что такого? – Лидия Аркадьевна пожала плечами с неожиданным кокетством. – Мы случайно встретились в поликлинике. Разговорились. У него, оказывается, дача недалеко от моей. И яблоки в этом году не уродились, совсем как у меня...
Я поймала взгляд Саши и едва сдержала смех. Его мать – эта непредсказуемая, своенравная женщина – никогда не перестанет нас удивлять.
– Он так страшно кричал тогда, – сказала я. – А теперь – театр?
Лидия Аркадьевна загадочно улыбнулась:
– Жизнь непредсказуема, Риточка. Кто знает, что будет дальше?
И в этот момент в дверь позвонили. На пороге стоял курьер с огромным букетом пионовидных роз – моих любимых.
– С годовщиной, любимая, – шепнул мне Саша, когда я, растерянная, принимала цветы.
С нашей первой встречи прошло ровно восемь лет
– Ох, я совсем забыла про время, – Лидия Аркадьевна засуетилась, поспешно вставая. – У вас тут свои планы, а я...
Она натянула пальто, повязала шарф и уже почти вышла, но вдруг обернулась:
– Вы такие красивые вместе. Всегда были.
И захлопнула дверь раньше, чем мы успели что-то ответить.
Саша обнял меня со спины, осторожно, чтобы не повредить цветы.
– Не думал, что когда-нибудь это скажу, – пробормотал он мне в волосы, – но, кажется, тот потоп был самым счастливым несчастьем в нашей жизни.
Я рассмеялась и повернулась к нему:
– И Геннадий Иванович с его протекшим потолком, похоже, тоже не в обиде.
– Хотел бы я увидеть лицо Ларисочки, когда она узнает, что моя мама ходит в театр с нашим бывшим врагом, – хмыкнул Саша.
Мы стояли в коридоре нашей заново отремонтированной квартиры – с букетом цветов, с запахом яблочного штруделя, с новыми шторами, которые оказались даже лучше, чем я мечтала. За окном падал снег, автомобили гудели в вечерней пробке, а сосед сверху, как обычно, сверлил стену – надо будет всё-таки пригласить его на чай и познакомить с его будущим тестем Геннадием Ивановичем.
Эта мысль была настолько нелепой, что я расхохоталась вслух, уткнувшись лицом в букет роз.
Запах цветов смешивался с ароматом свежей выпечки и морозной свежести, принесённой Лидией Аркадьевной с улицы
– Рассказать тебе, что она мне сказала, когда ты выходила из комнаты? – Саша взял у меня цветы и пошёл на кухню искать вазу. – "Береги её, дурак. Такие, как она, на дороге не валяются".
– Не может быть, – я замерла, не веря своим ушам. – Она правда так сказала?
– Клянусь! – он поднял руку. – А потом добавила что-то вроде: "И если ты когда-нибудь её обидишь – я лично устрою тебе потоп похуже этого".
Я смотрела, как он осторожно расправляет нежные лепестки цветов в хрустальной вазе, доставшейся нам от его бабушки – единственной вещи, которую Лидия Аркадьевна смогла спасти во время потопа, прикрыв её своим телом, как выяснилось позже.
И вдруг поняла, что мы все – Саша, я, его мать, может быть, даже сердитый Геннадий Иванович с подтёкшим потолком – учимся одному и тому же: ронять стены, а не строить их. Пускать друг друга в свои жизни, но не затапливать их.
Лидия Аркадьевна до сих пор не умела просить прощения, но умела печь самый вкусный в мире яблочный штрудель
А иногда этого бывает достаточно.
***
ОТ АВТОРА
Знаете, когда я писала эту историю, всё время думала о границах — не только квартирных, но и душевных. Мы часто позволяем близким людям переходить их, боясь обидеть или потерять отношения, и не замечаем, как постепенно теряем себя.
Лидия Аркадьевна — яркий пример матери, для которой сын навсегда остался ребёнком, нуждающимся в её руководстве. Её потоп — это не просто испорченный ремонт, а символ того, как разрушительно может быть чрезмерное вмешательство в чужую жизнь, даже если оно продиктовано любовью.
А вы сталкивались с подобными ситуациями в своей семье? Как вы устанавливаете границы с родственниками, особенно со старшим поколением? Поделитесь опытом в комментариях — я с удовольствием почитаю!
Подписывайтесь на мой канал, если вам нравятся такие жизненные истории с неоднозначными героями — вместе мы сможем обсудить многие семейные ситуации, которые знакомы большинству из нас.
Каждый день я выкладываю новые рассказы, зарисовки и наблюдения из жизни — с моим каналом у вас всегда будет интересное чтение под вечерний чай!
А пока я работаю над новым рассказом, предлагаю вам заглянуть в другие истории из жизни обычных людей с необычными судьбами: