Той осенью дождь лил как из ведра, смывая краски с улиц и надежды — из сердец. Именно в такую ночь я услышала его. Слабый писк, похожий на скрип ржавой качели, доносился из-под крышки мусорного бака у старой пекарни. Когда я приподняла ее, глазам предстало жалкое зрелище: крошечный комочек шерсти, больше похожий на клубок грязных тряпок, дрожал на остатках пиццы. Его глаза, затянутые желтоватой пленкой, едва открывались, а блохи прыгали по телу, будто празднуя пир на его беде.
— Почему она меня бросила? — прошептал он, когда я завернула его в свой шарф. Голосок был таким тихим, что его почти заглушал шум дождя.
Дома, под теплой водой, грязь смылась, обнажив шерстку цвета пепла. Я назвала его Пепел. Блох вычесывала часами, а закисшие глаза промывала ромашковым отваром. Ветеринар сказал, что он слепнет, но еще есть шанс. «Инфекция», — вздохнул доктор, выписывая капли.
Ночью, когда Пепел дрожал даже во сне, я узнала его историю. Он вспоминал девочку в розовой куртке, которая носила его в рюкзаке, кормила колбасой из столовой и прятала от мамы. «Она плакала, когда говорила, что мама выбросит меня, если узнает… А потом… я проснулся в темноте, вон там, где пахло гнилью».
Шли недели. Глаза Пепла прояснились, а шерсть, вылизываемая до блеска, стала напоминать серебристый иней. Однажды утром он запрыгнул на подоконник, где грелось зимнее солнце, и сказал:
— Теперь я понимаю. Она не бросила. Ее сердце было слишком маленьким, чтобы бороться. А твое… твое вместило даже меня.
Пепел стал — искрой, которая разожгла в моем доме свет, теплее любого камина. А девочку в розовой куртке мы иногда видим у пекарни. Она бросает взгляд на мусорный бак и торопливо уходит. Пепел не держит зла. Он мурлычет, что благодарен даже за те несколько дней любви, которые у них были. Потому что теперь у него есть целая жизнь.
И каждый раз, когда он трется о мою руку, я помню: иногда мир бросает нас в грязь, чтобы кто-то нашел и показал, что мы достойны стать алмазами.