– Я ухожу, Маша, – сказал Олег, стоя в дверях, его голос был сухим, как осенние листья, шуршавшие под ногами за окном. В руках он держал чемодан, а за спиной – тень свободы, которую я не могла ему дать.
Я замерла на кухне, сжимая мокрую тряпку – только что вытирала стол после ужина, который готовила для нас троих. Наши дочки, Лиза и Соня, спали в комнате, их смех ещё звенел в ушах, как эхо счастливых дней. Я отчаянно старалась сохранить семью – варила супы, шила занавески, улыбалась через силу, – а он смотрел мимо меня, будто я была пустым местом. Через год он вернулся – с подарком в руках и разводом в кармане, сказав: «Прости, Маша, но так будет лучше».
Олег вошёл в мою жизнь весной, как солнечный луч после долгой зимы. Я сидела в кафе с подругой Леной, пила чай с ромашкой, когда он пролил кофе на соседний столик, чертыхаясь так громко, что я не удержалась и засмеялась.
– Извините, – сказал он, обернувшись, щёки покраснели. – Я тут явно не в форме.
– Ничего, – ответила я, теребя салфетку. – Бывает. Я Маша.
– Олег, – улыбнулся он, и его глаза – тёмные, с искрами – зацепили меня, как крючок леску.
– Ты всегда такой неуклюжий? – поддразнила я.
– Только когда рядом красивая девушка, – хмыкнул он, и я покраснела.
Он был инженером – умный, с руками, которые чинили всё, от машин до сломанных стульев. Я работала в библиотеке – книги, тишина, мечты о чём-то большем, чем пыльные полки. Мы гуляли у озера – он учил меня ловить рыбу, я читала ему стихи Есенина, а он смеялся:
– Ты мой поэт, Маш. Никогда не думал, что книжки такие интересные.
Я вспоминала бабушку – её голос, читавший мне сказки у печки: «Машенька, найди себе доброго человека». Олег казался таким. Через два года он сделал предложение – на том же озере, с кольцом в коробочке от часов:
– Выходи за меня, Маша. Будем вместе всегда.
– А если я буду читать тебе стихи до старости? – улыбнулась я.
– Я выдержу, – подмигнул он, и я кивнула, сердце колотилось, как птица в клетке.
Семья началась с Лизы – она родилась зимой, с голубыми глазами, как у Олега. Он держал её, шепча: «Моя принцесса», а я вспоминала маму – как она гладила меня по голове: «Дети – это счастье». Соня появилась через два года – тёмные волосы, мой нос, её крик будил нас ночами. Мы жили в трёшке на окраине – обои с цветами, скрипучая кровать, запах супа по выходным. Я старалась – готовила борщ, как любила его мама, шила девочкам платьица из старых простыней, пела им колыбельные. Олег чинил машину, играл с дочками, строил им башни из кубиков, но я замечала – его взгляд стал пустым, как озеро зимой.
Однажды вечером он пришёл с работы, я подогрела ему ужин – котлеты с пюре, его любимые.
– Вкусно, Маш, – сказал он, но голос был усталым.
– Ты в порядке? – спросила я, вытирая руки о фартук.
– Да, просто день тяжёлый, – буркнул он, не глядя на меня.
Я вспомнила, как он раньше шутил за ужином: «Ты мой шеф-повар», – и как мы смеялись, пока Соня размазывала пюре по столу. Теперь он молчал.
Всё изменилось прошлой осенью. Он начал задерживаться – пах не маслом, а чем-то терпким, женским. Я спрашивала:
– Где был, Олеж?
– На объекте, – отвечал он, отводя глаза.
Однажды я нашла в его куртке записку – «Встретимся в 7, Л.». Сердце упало, но я промолчала – боялась сломать то, что держала из последних сил. Вспомнила маму – как она терпела отца, когда он приходил пьяным, шепча мне: «Семья – это всё, Машенька». Я решила бороться.
Я варила его любимый суп с фрикадельками, покупала свечи, надевала платье, которое он хвалил:
– Ты красивая, Маш, – говорил он когда-то, целуя меня в шею.
Он ел молча, свечи гасли, а потом уходил «по делам». Дочки спрашивали:
– Папа где?
– Работает, – врала я, гладя их по головкам, и вспоминала, как он пел им «Баю-баю», пока я мыла посуду.
Однажды я устроила ему сюрприз – испекла пирог с яблоками, зажгла свечи, уложила девочек спать. Он пришёл поздно, бросил куртку:
– Что это, Маш?
– Хотела тебя порадовать, – сказала я тихо.
– Я устал, – отрезал он, гася свечи пальцами. – Мне не до этого.
Я убрала пирог в холодильник, вспоминая, как он ел его на озере, смеясь: «Ты мой кондитер».
Ночью я ждала его на кухне – чай остыл в кружке с ромашками, подаренной мамой.
– Олег, поговорим? – сказала я.
– О чём? – буркнул он, снимая ботинки.
– О нас, – голос дрогнул. – Ты где-то ещё, не здесь.
– Я устал, Маша, – бросил он. – Мне нужно больше, чем это.
– Чем мы? – спросила я, но он ушёл спать, а я сидела, глядя на ромашки.
Через неделю он собрал чемодан. Я вытирала стол – суп остывал в кастрюле, Лиза рисовала в комнате.
– Я ухожу, – сказал он. – Прости, но я не могу.
– А девочки? – прошептала я, тряпка упала на пол.
– Я буду помогать, – ответил он, и дверь хлопнула. Я подняла тряпку, вытерла слёзы – держалась за них, за наш дом.
Год без Олега был как зима без солнца. Девочки скучали – Лиза рисовала папу с машиной, Соня спрашивала: «Он вернётся?» Я врала: «Может быть», и пекла оладьи, как он любил. Денег не хватало – библиотека платила мало, я шила на заказ, ночами гудела машинка. Мама звонила:
– Маша, ты держишься?
– Ради девочек, – отвечала я, вспоминая её слёзы за отцом, её слова: «Терпи, дочка».
Однажды я встретила его маму, Светлану Ивановну, в магазине – она покупала яблоки.
– Маша, как дела? – спросила она, её голос дрожал.
– Живём, – ответила я, сжимая пакет с мукой. – А Олег?
– Он с какой-то Леной, – вздохнула она. – Я говорила ему – семья важнее. Не слушает.
Я кивнула, вспоминая её борщ – такой же, как мой, только лучше.
Лиза прибежала из садика:
– Папа был с тётей! Они ели мороженое!
– Хорошо, что он счастлив, – сказала я через силу, но вспомнила, как он покупал мне мороженое на озере: «Ты мой сладкоежка».
Я писала ему: «Приходи к девочкам, они ждут». Он отвечал: «Скоро», но не приходил. Однажды я увидела его у магазина – с женщиной в красном пальто. Они смеялись, он нёс её сумки. Я отвернулась, сжимая Сонину руку – она тянула меня к песочнице.
Лето пришло – я посадила ромашки у подъезда, как мама. Шила сарафаны, пела колыбельные. Однажды Соня спросила:
– Мам, ты не плачешь?
– Нет, солнышко, – соврала я, гладя её волосы, и вспомнила, как Олег строил им башни из кубиков, пока я варила чай.
Однажды ночью я сидела за машинкой, шила занавески – ткань пахла лавандой, как у бабушки. Вспомнила её сказки: «Любовь – это работа, Машенька». Я работала – для девочек, для себя, но сердце ныло.
Через год он позвонил:
– Маша, можно зайти?
– Конечно, – ответила я, сердце ёкнуло.
Я убрала квартиру, испекла пирог с яблоками – девочки надели новые платьица, Лиза прыгала: «Папа придёт!»
Он вошёл – в той же куртке, но пах одеколоном, чужим и дорогим. В руках – коробка с бантом.
– Это вам, – сказал он, ставя её на стол.
Лиза и Соня бросились к нему, он обнял их, но смотрел на меня:
– Маша, я привёз подарок. И бумаги.
– Какие бумаги? – спросила я, вытирая руки о фартук.
Он достал конверт:
– Развод. Прости, но так лучше. Я с Леной теперь.
Я вцепилась в стол, ромашки за окном качались на ветру.
– Я ждала, – сказала я тихо. – Готовила, шила, держала нас. А ты пришёл развестись?
– Я не хотел вас мучить, – ответил он. – Вот деньги, девочкам.
Лиза открыла коробку – куклы, Соня пищала. Я смотрела на них, потом на него:
– Уходи, Олег. Нам не нужны твои подарки.
Он ушёл, а я сидела на кухне, глядя на пирог. Девочки играли, а я думала: всё ли я сделала? Ромашки за окном гнулись под ветром, но не ломались.