В день моей отправки к месту службы призывной пункт встретил меня шумом и суетой. Тут и там стояли кучки родственников, провожающих своих призывников. Всё перемешалось: песни, радостные приветствия, чьи-то всхлипывания.
Я был один. Дядька привёз меня рано утром и уехал, потому что ему нужно было на работу. Подошло такси, из него вышел человек и вытащил другого. Он прислонил его к машине, а сам пошёл узнавать, куда его тащить дальше. Я не сразу сообразил, почему вокруг прислоненного к машине призывника растаял снег и пошёл пар.
На призывном пункте мы прожили несколько дней. Из удобств только наличие санитарной комнаты. Спать приходилось на полу или сидя. От нечего делать собирали деньги и «сержанты-покупатели» ходили с половины за выпивкой и едой. Я в этом не участвовал — денег не было.
Среди призывников бродили какие-то странные люди бандитской наружности. Их все сторонились и шептались между собой, что это те, кого призвали в стройбат. Смотреть на них было неприятно: в глазах тупое равнодушие, резкие шуточки и постоянные подтрунивания над другими призывниками. Поговаривали, что вагон, в котором они приехали, был без стёкол: то есть сначала стёкла были, а потом не стало. Среди призывников они создавали сильное нервное напряжение.
За время пребывания на призывном пункте я много о чём думал, что-то пытался понять. Был момент, когда мне казалось, что моему другу детства с «белым билетом» очень повезло. Вроде и военник есть, а служить надо только если война. Следом подумал, что служба в армии делает тебя полноценным мужчиной. Хотя полноценный – это когда не только служишь, но и девушка тебя ждёт. У меня никакой девушки на тот момент не было. Да и никто не ждал меня из армии. Получалась какая-то мешанина из серии «тварь ли я дрожащая или право имею»? Так и проходили эти дни на призывном пункте в разных мыслях, хлопотах и желании поспать по-человечески. Тем временем кого-то строили и отправляли к месту службы, а я всё ждал.
Момент отправки двухсотой команды наступил в четыре утра. Я уже выяснил, что это связь и что поеду на Камчатку. Нас уже привезли к вагонам. Сержант выкрикивал фамилии, ребята строились. Затем их повели на посадку, чтобы отвести на место отправки. Мою фамилию не назвали. Я подошёл к сержанту и спросил, почему. Как оказалось, я и ещё один парень были резервными, и нас не взяли. Сказать, что я расстроился, – ничего не сказать. В мою сторону замаршировал стройбат, но это было ещё не точно.
На следующий день стали строить эту пресловутую сто двадцатую команду. Все смотрели и радовались, что наконец-то их увезут, и будет спокойнее. Всех начали строить, называя фамилии. И тут прозвучала моя фамилия. Я похолодел. Просто прирос к земле, дышал с трудом, а двигаться совсем не мог. Два года службы с этими отмороженными. Из всех мыслей в голове осталась только одна: «Надо же, как жизнь не удалась, и за что мне всё это?» Моя фамилия прозвучала повторно, и я, плохо соображая, что делаю, ответил и направился в сторону построения. Пока я шёл, мой мозг лихорадочно отмечал всё, что было вокруг, как будто ища спасения. Так я заметил, что среди построенных нет тех дебоширов, что терроризировали всех последние дни, и что лица оставшихся почти умные и немного добрые. В общем, когда я встал в строй, то был почти спокоен и решил для себя, что всё будет хорошо.
Потом была дорога в поезде до Красноярска. Все перезнакомились. Атмосфера сложилась вполне доверительная, и каждый рассказал что-то о себе. Выяснилось, что у большинства образование было не выше шестого-седьмого класса; таких как я было человека три, и один парень был с высшим образованием, правда, и лет ему было уже двадцать семь. Говорили, конечно, обо всём, как это обычно бывает в дороге, но я большую часть времени думал о своём, я особенно об оставленной учёбе.
Пункт назначения почему-то держался в тайне; единственное, что было известно, – от Красноярска он в двух часах лёту. Пока мы были на вокзале, я подошёл к карте и прикинул, куда можно долететь за пару часов. Получалось, что до Норильска. Стало зябко.
Уже вечером моя догадка подтвердилась. Мы высадились в посёлке Алыкель. Север встретил нас жутким морозом (минус сорок два) и ветром, от которого перехватывает дыхание. Разительный контраст с Красноярском, где в момент нашей отправки таял снег и шёл дождь. Пока мы шли до роты, а это примерно полкилометра, многие отморозили себе уши.
Перед тем как нас завели в казарму, я увидел человек десять солдат, что маршировали по плацу. Видимо, сказалось напряжение последних дней, повлиявшее на мою способность мыслить, но в тот момент мне показалось это жутко смешным – одинаковые люди одинаково ходят. Я ещё не знал, что в карантине (подразделение, где происходит акклиматизация) будет маршировать так целый месяц. В любую погоду.
Потом нас повели в баню. Там мы пробыли три часа, пока нам подбирали обмундирование. Одежду подбирали нам по двум меркам: размер головы и размер ноги. Как итог: кому-то одежда была малой, а кому-то – большой. Вот и мы стали все одинаковые и несуразные. Никто никого не узнавал.