Главная задача в карантине — успеть найти себе теплое место службы. Про службу в строительных ротах мы наслышались: это трудная работа и постоянные унижения от старослужащих. Но избежать этого мне не удалось: именно туда я и попал. Устроился на неплохую должность каптерщика, а потом мой друг, с которым мы были в карантине, предложил мне пойти в связь, на коммутатор. Он-то был связистом по образованию, а я не знал, с какой стороны к этому коммутатору подходят. Вкратце мне объяснили, что он из себя представляет: все соединяется вручную при помощи штекеров, нет ничего сложного. Я стал ждать вызова на собеседование. Меня вызвали, задали пару вопросов и взяли.
Я быстро вошел в курс дела. Плюсами нового места службы было то, что мой командир — мой призыв, у меня есть относительная свобода и можно звонить домой. Напоминаю, сотовых телефонов тогда не было. Домашнего телефона тоже не было. Я звонил дядьке, у которого жил последнее время. Его жена терпеливо разговаривала со мной. Ну, пару раз я звонил отцу, заказывал переговоры по вызову. Я сейчас опишу, как это было, а вы попробуйте не рассмеяться. Делается заказ на переговоры. Вызываемому высылается телеграмма с приглашением на переговоры, в ней указывается место, дата и время переговоров. Вызываемый приходит на переговорный пункт и ждет связи, бывает до двух часов. Понятно, неудобно. Когда есть домашний телефон, то ждать легче: ты дома. Связь дорогая и давали по пять-десять минут. Время проходило быстро, соединение происходило долго и было ненадлежащего качества.
Коммутатор — это такой ящик с проводами в два ряда. Первый ряд проводов — для соединения того, кто поднял трубку; об этом мы узнавали по загоревшейся лампочке в ячейке; второй провод — для соединения с тем, кому звонят. На концах проводов — штекеры. Одновременно могут позвонить несколько человек, по количеству пар для связи: это полтора десятка; в приоритете, конечно, командиры. Ты подключаешься, отвечаешь позывным «Енисей», слушаешь, с кем нужно соединить, и соединяешь. На одной линии могло находиться до четырех абонентов. Они различались количеством звонков — от одного до четырех. Представляете: ячеек — сто, а абонентов — триста. Командиры находились по одному на линии, остальные — как повезет. И с нами хотели дружить, потому что решать, сколько абонентов на линии — нам. Представьте: ночью звонят, ты слушаешь, сколько звонков. Три — это не мне, сплю. У меня — четыре. И на беззвучку не поставишь и не отключишь: командир мог вызвать в любой момент. Мы были в курсе всего; можно было подключиться и услышать разговор. Иногда нам поступали и такие указания: слушать друг друга могли и те, кто находился на одной линии: взял трубку и слушай. Конечно, это заметно, но если отключишь микрофон — то почти не понять.
Проводная связь с абонентами находилась в плачевном состоянии. И вот мы с командиром решили это исправить. Случайно в тундре нашли многожильный кабель: на пятьдесят, тридцать, двадцать пар и так далее. Мы заменили все провода из обыкновенного полевика на кабели, и наша жизнь стала спокойнее. Кто не понимает, что такое полевик — объясняю: вы когда-нибудь видели фильм про войну, где связист бежит с катушечным барабаном? Так вот на него-то и намотан этот самый полевик. Вот такая у нас была связь в восьмидесятых годах – времен Отечественной войны.
Наше заведение находилось в помещении клуба с торца. Оно было отдельным. Считалось, что связь — это секретно, и никого туда не допускали. К нам мог зайти только начальник штаба полка и, естественно, командир. Командир роты, к которой мы были приписаны, не имел права посещать наше заведение. Коммутатор состоял из двух комнат: в одной стоял сам коммутатор и сидел человек, соединяющий звонивших друг другу, в другой стоял аппарат телеграф. Мы ещё и отправляли телеграммы. Самое напряженное время звонков — утро. С восьми до десяти часов утра сидел самый опытный работник: это либо я, либо Володя Хрупов, старослужащий. Тут главное, чтобы одновременно не позвонили все командиры.
Был такой случай. Я сидел на соединении, и позвонил начальник политотдела — это очень медлительный человек, и начал мне объяснять, что ему надо, и тут же звонит начальник по тылу. Должности не равнозначные: начальник политотдела выше по рангу, но начальник тыла — друг начальника штаба и однокурсник. Когда долго не отвечаешь, звонивший начинает стучать по аппарату, и лампочка начинает мигать. Ты понимаешь, что этот человек нервничает. Так было и на этот раз: начальник тыла занервничал, и лампочка замигала. Я попросил разрешения ответить начальнику тыла, мне не разрешили. Тягомотина продолжалась. Я сам отключился от начальника политотдела и ответил начальнику тыла, объяснив ситуацию. Тут же начал стучать по аппарату «политик». Каждый качал свои права. Я, недолго думая, соединил их между собой. Они поговорили. Никуда после разговора звонит не стали. Как будто им и не надо было. Но каждый поднял трубку и объявил мне арест на трое суток. Командиру пришлось идти к начальнику штаба и объяснять ситуацию. Меня не посадили, но перетрухнул я не на шутку. Могли и снять с должности. Нужно всем угодить и никому не навредить. И все зависело от настроения, с каким они приходили на работу.
За два года службы я так и не понял, чем занимался наш полк. Назывался он аэродромо-строительный, но к аэродрому никакого отношения не имел: у нас было несколько строительных рот, несколько автомобильных рот, несколько механизированных с трактористами и наша рота обслуживания, где были все: и связисты, и повара, и работники подсобного хозяйства; что мы делали — непонятно. Но все были заняты.
Я понял: куда бы ты ни попал — не отчаивайся. Включай голову и выкручивайся. Я очень благодарен своей службе. Многие другие препятствия после нее казались просто детскими. Представляете, просидел за коммутатором все ночи полтора года. Спал сидя в кресле. Днём, конечно, я мог поспать, но часто не удавалось: были повреждения на линиях, и надо было их исправлять. Выходить в пургу и мороз искать повреждения и устранять. Такие ветра и морозы провода не выдерживали. Выдерживали люди.
Я часто вспоминаю, как ночью я ходил в солдатскую столовую: там друзья жарили нам картошку, давали компот, банку сгущенки. Ничего вкуснее я до сих пор не ел. Это как, детстве деревья были большими. Всегда мечтал съесть банку сгущёнки за один раз. Дома денег не хватало, а здесь можно было даром взять. Вот принёс я первый раз банку, думал съем — нет, не получилось; после половины уже не захотел. Но сгущёнку люблю до сих пор. И сейчас часто покупаю. Раньше брал по ящику. Ночью вставал и ел сонный с печеньем. Жена по крошкам узнавала, что я вставал ночью; я не помнил.
Возвращаясь к привилегиям, объясняю: зима, ночь, пурга — никуда идти не охота. Связь — это палочка-выручалочка. Посылает меня командир отделения на продовольственный склад за офицерским пайком, который нам не положен. Там сгущёнка, красная рыба, баночный, очень вкусный сыр. А начальник склада не даёт. Я тогда подумал: ну, рожа ты раскормленная, так он выглядел! Прихожу на службу, сажусь за пульт управления. На улице пурга. Жду звонка начальника склада, он часто звонил в офицерскую столовую. Просит меня соединить, а я ему: «Линия на повреждении». Он идёт в столовую по пурге, поднимает там трубку, просит склад. Я говорю: «Склад на повреждении». Он мне: «Я только что оттуда». Я ему и столовую отключаю. Сходил он туда-обратно три раза. Я каждый раз ему отвечал. Он понимает, что я его гоняю, а сделать ничего не может. Могу отключить надолго. Поднимает трубку со склада и говорит одно слово: «Приходи». Я ждать его не заставил, сходил. Мы могли всё взять и в солдатской столовой у друзей, но учитывали, что им тоже есть хочется. Мы не наглели, но иногда обращались. Вы бы видели, сколько он увозил продуктов, когда ездил сессию сдавать в физкультурный институт.