Есть такое выражение, что все люди в нашей жизни не случайны. Могу смело переложить это высказывание и на города. Каждый город — это отдельная история, атмосфера, воспоминания. Одним из таких знаковых городов для меня стал Норильск. Этот город вечной мерзлоты находится за Полярным кругом на шестьдесят девятой параллели. Когда идёшь летом по солнечной стороне — жарко, идёшь в тени — мерзнешь. В восьмидесятых годах там было много ресторанов. Там жили богатые люди, и если не хватало кому-то местных ресторанов, тот легко летел в Красноярск или Москву. Город в основном пятиэтажный, все дома стоят на сваях, потому что на обыкновенном фундаменте они проваливаются в мерзлоту. Город чистый, народ очень приветливый и щедрый.
В подтверждение тому — один примечательный случай. Мы, семь человек, ходили в коллективное увольнение и уже возвращались обратно в свой поселок Алыкель, находящийся в пятидесяти километрах от Норильска. Пришли на вокзал, стали ждать электричку — до неё оставалось часа два. Дело молодое, бесшабашное — захотелось нам выпить. Но в увольнительной мы потратились, и денег на всех было около двух рублей. А бутылка «Стрелецкой» стоила примерно два восемьдесят; в общем, до бутылки не хватало восьмидесяти копеек. Возникла идея попросить денег у гражданского населения. Так как я был из всех самым активным и не стеснительным, то выбор и пал на меня: «Давай, иди, попроси, чего тебе стоит». Был вечер, люди через станцию возвращались с работы домой. Я подошёл к одной женщине и попросил денег. Вместо восьмидесяти копеек она дала мне три рубля. Я стал отнекиваться, на что она сказала: «Ничего страшного, возьми, солдатик». Возвращаюсь к своим: «Ребята, у нас уже на две бутылки есть!» И тут кому-то в голову пришла идея попросить ещё. И правда: нас семеро, а две бутылки на семерых — это же ерунда. Ну и опять меня засылают. Подхожу к народу, прошу «на пирожные». Не поверите: люди, видя, что кто-то даёт нам деньги, сами подходили и делали то же самое, не дожидаясь просьбы. Я такого раньше никогда не видел. Мы тогда набрали (за двумя бутылками уже послали людей в город) рублей сорок-пятьдесят и опять послали гонцов. Мы даже уже и не просили, а люди всё шли и, видя останавливающихся и дававших людям деньги, предлагали и свою помощь.
Хочу сказать вот что: в Норильске в то время, когда я служил, было много украинцев. Так вот, я плохих украинцев не встречал. Некоторые их ещё пренебрежительно называют хохлами или ещё как-то. У меня командир отделения был украинцем — Николай Миняйло из Донецка; вполне нормальный парень. Сейчас с Украиной мы находимся в состоянии конфликта, а тогда было хорошее отношение братских народов друг к другу.
По возвращении домой со службы я стоял у кофейни и видел, как солдат попросил у женщины десять копеек — она отказала. Я дал ему рубль. Он был очень благодарен. Тогда людям, у которых мы, солдаты, просили денег, наверное, тоже было приятно смотреть в наши благодарные глаза. Так вот на «материке» люди не такие, как на Севере. Там, в суровом крае, куда рискнув, едут за длинным рублем, люди не жадные, наоборот, добрые. Случай на перроне и был мне хорошим примером, что нужно относиться с добром к людям.
Это доброта пару раз меня и подвела. Первый случай. Я ездил в Норильск по делам связи один, до этого мы всегда ездили с командиром отделения. Сажусь на Дудинский поезд, на электричку я опоздал. В первом купе меня усаживают и спрашивают, откуда я родом. Я говорю: из Тюмени. С воплем: «Земляк!», — мне наливают рюмку. Потом выясняю, что они из Челябинска. Закусив, я иду дальше. Во втором купе со мной проделывают такой же трюк. Я мужественно дошёл до конца вагона. Вышел в тамбур. Последнее, что я помню, — это в тамбуре я пил ром «negro» с очередным псевдоземляком. Все пытались меня напоить и накормить.
На остановке я выпал на руки комендатуры. Меня хорошо знали и быстро отпустили, предупредив, что дежурный по полку — капитан Подьянов, заместитель начальника политотдела. Я этого ничего не помню. Всё из рассказов очевидцев, собрано воедино после происшествия. Пожарники рассказывали, что я шёл и падал, так как пошёл сильный дождь. Фуражка слетала с головы, я доползал до неё, одевал, вставал и шёл дальше. Подойдя к двери нашего коммутатора, я нажал звонок и стал ждать. И тут мне по плечу кто-то похлопал. Я повернулся и узнал дежурного, память вернулась, речь — нет. На вопрос: «А ты пьяный, сапёрик?», — я ответить не смог, промолчал. «Сапёрик» — это солдат инженерных войск, уменьшительно-ласкательное. Спустившийся вниз командир отделения был приглашён на мои проводы на губу, солдатскую тюрьму. По пути мы зашли в штаб, и там меня заставили вылить в унитаз спирт, заботливо положенный каким-то земляком мне за поясной ремень, налитый в поллитровую бутылку. На предварительный вопрос: «Что это?», — я тоже промолчал, ну не мог я говорить. Потом уже, на губе, к нам забросили ещё одного «сапёрика», который долго стучал в двери, просил выпустить его в туалет. Его не выпускали. И, предупредив, что помочится в камере, он это сделал прямо на лежащего ещё одного счастливца. Тот не проснулся. Я спиной нащупал, в углу, проходившую в бетоне трубу отопления и заснул в холоднючей камере.
Утром зашёл в камеру начальник губы, увидел меня и удивился. Мы были неприкасаемые, и наказать нас мог только начальник штаба. У него, на руках, были кожаные перчатки. Говорят, он бил провинившихся, а два громилы, стоящие за ним из отделения комендатуры, были резервом на случай отпора виновного. В этот раз никого не били. Бойня сорвалась, и, видимо, из-за меня.
Вечером за мной зашёл старшина и сказал, что меня переводят обратно в строительную роту. Мне туда не хотелось. И тогда командир отделения предложил гениальную мысль: сходить и извиниться перед непосредственным начальником, начальником штаба подполковником Парыгиным, и попроситься остаться в полку, в нашей пятой роте. Я пошёл. Он меня встретил возгласом: «Что припёрся, проситься оставить в связи?», — на что я спокойно ответил: «Я пришёл извиниться перед вами, я понимаю, как я сильно вас подвёл». Он замолчал, не ожидал такого поворота. Это молчание длилось секунд пять. Потом он снял трубку и задал вопрос: «Это Миняйло?», — получив, видимо, утвердительный ответ, добавил: «Миняйло, я оставляю тебе этого сапёрика, только, если это ещё повторится, говно вместе жрать будете». И никто не сомневался, так бы и случилось.
Как я шёл до коммутатора? Я летел, но шагом. И, уже зайдя за угол, кинулся бегом. Поднявшись наверх, мы обнимались с ребятами из моего отделения. Миняйло не было. Володя сказал, что назвался его именем, дабы он не передумал. Меня оставили. Так Господь мне показал силу покаяния. Я извинялся искренне.
Потом, встречаясь с Подьяновым, я тоже извинился. Но Парыгин ему этого не простил. Дежуря ночью, я был свидетелем такого телефонного разговора: «Подьянов, мы тут засиделись, и у нас кончилось, принеси нам выпить», — политрук стал оправдываться, что у него только пара бутылок пива, которые он, конечно, готов быстро принести: «Подьянов, спирт неси, ты же отобрал у моего сапёрика намедни». «Я же его вылил в унитаз», — слабо сопротивлялся политик. «Не знаю, чем ты его будешь вычерпывать, я жду спирт, понял». «Так точно!», — ответил политик. Шеф положил трубку, а Подьянов стал среди ночи всех обзванивать. Я ему помог в этом. Соединял быстро. Оно и правильно, что прыгать через голову, поймал сапёрика — сдай начальству, а оно само расправится, как хочет. А ночные разговоры мы все слушали, скучно сидеть.
Второй случай. Миняйло демобилизовался. Я остался за командира. Так же ездил в Норильск и попал на этот же поезд. Я уже вёл себя скромнее, много отказывался. Но с земляками, жившими ближе пятисот километров, приходилось выпить. Дошёл я благополучно и лёг спать в комнате телеграфа, там у нас стоял топчан. За Парыгина оставался майор Семёнов, и он пришёл к нам с проверкой. Увидев меня спящего, стал снимать с меня сапоги, для моего удобства. Я подумал, что меня грабят, оказал сопротивление. Тут и выяснилось, что я пьян. Он всё же пытался меня уложить, но я, обидевшись, рассказал всю его подноготную, со звонками его «любимой» женщине. Тут у него нервы не выдержали, и он сдал меня на губу для протрезвления. Утром меня отпустили, и я прямиком к Семёнову извиняться. Сказал, что про женщину я выдумал, хотя он прекрасно знал это сам. «Явки и пароли» были, при ссоре, сказаны. Я высказал предположение, что мне сейчас сделают задержку с увольнением в запас, и поэтому выдвинул версию, что сестра ушла от отца и живёт одна, и мне её надо спасать. Я не врал, но это было полгода назад. Новая жена отца выгнала сестру из дома. Не выгнала, конечно, но сделали, вдвоём с её мамой, жизнь там невыносимой, и сестра ушла. Потом эта мадам так же расправилась и со мной, но об этом позже.
Майор выразил сочувствие, ну зачем ему эта «граната с выдернутой чекой», и меня, в три дня, уволили в запас.
Ну как, весело? Конечно, не смешно, но это было, и мне стыдно за это. Но на всё воля Бога. Так должно было случиться. Бог мыслит не линейно. Вы скажите, Бог не должен был допустить такой несправедливости. Я вам скажу: если бы Бог за каждый проступок наказывал по справедливости, в живых бы не осталось ни одного. А я вам скажу, что за каждый свой грех я попросил прощение на исповеди, и ещё всегда прошу простить те грехи, которые таковыми не считаю и которые забыл. Судить меня будет ГОСПОДЬ. И Вы меня простите.