В нашем полку пополнение приходило один раз в год, в осенний призыв. Восемьдесят процентов — один призыв и двадцать процентов — второй. Ранее все призывы были из Казани и районов Татарии. Все вроде земляки, и никто никого сильно не обижал. Хотя, в армии, у нас процветала дедовщина, старослужащие имели неписаное преимущество перед младшими. Иногда это перерастало в противостояния. В очередной раз произошла замена большого призыва, и призывники прибыли не из Казани, а из центральной России, а, если точнее, из Подмосковья. Татары, чтобы удержать свою власть старослужащих, стали притеснять подмосковных. Это длилось примерно четыре месяца. Когда те обжились и поняли, что их количественно больше, одну ночь превратили в «Варфоломеевскую». Когда старослужащие, как обычно, стали поднимать выборочно молодёжь для издевательств и унижения, встали все и устроили им побоище. Те, конечно, не ожидали и сопротивлялись, но что значит двадцать человек против восьмидесяти. В эту ночь власть сменилась. Днём проходило всё, как обычно, а ночью теперь старослужащие стали иметь притеснения от младшего призыва. Это продолжалось до их демобилизации. Мы, сибиряки, заменили этот, татарский, призыв. Я ещё, будучи в карантине, наблюдал такую картину, что уборщики помещений были в парадной форме. Им выдавали парадную форму для отъезда домой, а их посылали мыть всю ночь полы и потом, с мордобоем, отпускали домой. Я ещё обратил внимание, что эти люди улыбались, но, за улыбкой, был страх. Их, видимо, заставляли улыбаться. Рота жила на первом этаже, мы, карантин, — на втором.
Нас сильно не обижали, но притесняли старослужащие. Выполняли все черновые работы, но без унижения. И вот, однажды, придя из столовой (там мы были на чистке картошки), обнаружили тумбочку, стоящую посредине роты. Надо было залазить на эту тумбочку, брать в руки швабру вместо оружия и кричать поздравления старослужащим, так как они отслужили полтора года и становились «дедами». Мы, в роту, приходили по одному, и я последний пришёл. Мне объяснили порядок моих действий, что я должен делать. Меня это возмутило. Но один старослужащий меня уговорил сказав, что это формальность. Просто поздравь и пойдёшь спать. Не помню как, но я оказался на тумбочке. Встал и молчу. Тут у меня заклинило. Обида и возмущение взяли верх, и я молчал. И тут один из старослужащих, лёжа на кровати, стал унижать меня словами и требовать поздравлений. У меня, внутри, что-то сорвало. Я спрыгнул с тумбочки, подошёл к нему и, в лицо, со злостью произнёс, что лично его одного поздравляю с таким знаменательным событием. И, не дослушав его, что надо поздравлять всех и именно стоя на тумбочке, швырнул швабру и пошёл к своей кровати и стал раздеваться. Ко мне подскочили несколько человек в сапогах и начали пинать, я, понимая бесполезность сопротивления, просто закрывал лицо. Конечно, мне его всё равно разбили. Сначала пытались заставить мыть туалет, а, когда я отказался, то получил сполна. Уже после, когда я умывался от побоев, подошёл один «сучёныш» и стал меня спрашивать, расскажу я или нет о происшедшем. Я, понимая, что ещё служить с ними полгода, сказал, что промолчу. И они успокоились. Потом некоторые из тех, что били меня, подходили и извинялись по-человечески, что не удержались и поддались общему порыву. Они меня уважали, и я их тоже. А тот заводила, организатор оргии, говорят, потом получил своё. Как сейчас помню его «гуммозную» рожу. Он сам был шестёркой и так пытался подняться в своих глазах.
Не поддашься один раз — потом отстанут. Не жалуйся, иначе потом задолбят. Так, у нас, один из нашего призыва пожаловался офицерам. Офицеры, конечно, сделали внушение обидчикам. Но пришла ночь, и власть сменилась. Пришла власть старослужащих. Помню этого солдата. Уже тот призыв ушёл, и мы стали самые старшие, а он так и ходил и прислуживал. Им помыкать уже стали наши. Я не допускал таких унижений. Заступался за молодых, иногда дрался за них.