Каптёрщик (сленг) — каптенармус (от капитан-армус — фр. capitained'armes) — заведующий оружием и боеприпасами в полку; унтер-офицерский чин; воинское звание и воинская должность в ряде армий и флотов вооружённых сил государств мира в прошлом и в настоящее время.
Спустя время после начала службы меня приметил старшина. Не знаю до сих пор, чем я ему приглянулся, но он предложил мне должность каптёрщика. Хотя нет — знаю, чем я ему приглянулся: я не пил столько, сколько мой предшественник. На тот момент вообще не пил. Что скажешь? Нам обоим повезло — мне и старшине. Я получил чуть больше свободы; он получил вполне ответственного завхоза.
Начали мы нашу совместную деятельность с инвентаризации. Очень быстро выяснилось, что не хватает всего. Выяснять, что было пропито моим предшественником, а что просто утащено, не имело смысла. Надо было решать, как пополнять запасы.
Небольшая справка о том, чем мне предстояло заниматься. Кроме обязанности учёта всего нехитрого военного имущества на меня возложили обязанность торговать в ротной лавке. В ней можно было купить одеколон, спички, сигареты и другие мелочи так необходимые в быту. Наценка была смешная – пять процентов, но этого должно было хватать для пополнения и увеличения торговых запасов. Может и хватало бы, если бы не воровали, тащили всё, что плохо лежит. Лавка это обыкновенный шкаф с товарами в коридоре, под замком. Но заднюю стенку у шкафа из фанеры отрывали и брали что надо. Потом опять прибивали.
Возвращаясь к вопросу пополнения вещевых запасов, его надо было решать. Я стал разбираться, что и как, и выяснил, что нам из прачечной отдавали вещи не в том объёме, в котором мы их сдавали. Например, сдали десять пачек белья по десять единиц и получили десять пачек белья, но уже по девять единиц, а то и по восемь в пачке. Так, в общем, вещи и пропадали, но это не основная утечка. Я решил, что это надо менять, и стал ездить с напарником. Пока он «заговаривал зубы» сотруднику прачечной, я кидал в мешок пару лишних пачек белья. Таким нехитрым способом мне удалось в скором времени восполнить всю недостачу. Я не воровал, я забирал своё. Когда по количеству белья мы выровняли ситуацию, я стал пересчитывать его при приёме и так уличать сотрудников прачечной. И всё нормализовалось.
Что сказать, не мог я обижаться на прачечную. Бельё стирали самым дешевым порошком, оно рвалось, и так они покрывали естественную убыль. Неправильно это, конечно, но что было, то было. Я даже подходил к заведующему центральным складом и просил дать мне бельё из излишков, из того, что списано, но не утилизировано. Он удивился моему вопросу, потом улыбнулся, поняв, что я понимаю, что и как происходит. Даже работать к себе звал, сказав, что я «огонь парень».
Ещё была моя обязанность ездить в полк, который находился в двадцати километрах от нашей роты, за почтой. Здесь я вообще поднялся в авторитете. Нашим солдатам посылали посылки, и они все проверялись перед выдачей. А многим посылали запрещённое. Так вот меня старослужащие просили таковые посылки с запрещённым товаром не привозить для проверки, а отдавать напрямую. В этом были заинтересованы не только солдаты, но и сержанты, командиры подразделений. Я не строил из себя праведника, помогал ребятам.
Репутация моя взлетела. Да и мне доставалась доля, потом мог угостить старшину и командира роты. Командир роты, капитан Угаров, часто выпивал, и ему нужна была закуска. Ездил я два раза в неделю. Со мной ездил и киномеханик Андрюша Агапов за фильмами — добрый такой парень. Он был старше призывом, но не зазнавался. У нас был клуб, и мы там смотрели фильмы. Однажды стоим мы на почте. Заходит начальник штаба, майор Парыгин. И всех нас посылает на гауптвахту к прапорщику Кемскому без всякой на то причины. Можно было, конечно, не пойти и просто смыться, но про него ходили такие слухи, что у него феноменальная память и он всё проверяет. Ну а потом может на губе «сгноить». Губа — гауптвахта; это солдатская тюрьма. Сходил я к Кемскому, поговорили мы, я всё объяснил — и меня отпустили. Ну, конечно, страшно было.
Отслужив месяца два, я так хорошо сошёлся со старшиной, что перед каким-то праздником он мне предложил съездить с ним в Норильск в увольнительную. Надо было что-то купить для роты. Он взял с собой и жену. Мы провели весь день в Норильске. Мне было всё интересно. Я разглядывал дома, улицы, проспекты. Норильск — красивый город. Мне удивительно было, что дома там стоят на сваях; под теми домами, где цоколь не был заложен кирпичом, видно было открытое пространство. Там пробегали собаки, бегали дети, и при случае можно пробраться под домом на другую его сторону. Оказывается, этот метод применяется при строительстве в вечной мерзлоте: вбивают сваи на определённую глубину, а потом на них возводят дома. Фундаментом является вечная мерзлота. Летом земля оттаивает максимум сантиметров на семьдесят. Лето короткое: весна, лето и осень — три месяца. Солнце ходит над горизонтом невысоко; заходов и восходов нет — это называется полярный день или полярная ночь в зависимости от времени года. Полярная ночь — это зима; солнце совсем не всходит, даже не рассветает. Летом ходить можно без куртки или шинели, но только по солнечной стороне. Я даже один раз купался, но глубоко ноги не опускал — там сильно холодная вода.
Если сделать обыкновенный фундамент и построить на нём дом, то за счёт тепла дома оттает мерзлота дом провалится и упадёт. Такое я получил разъяснение. Я обратил внимание, что в городе очень много ресторанов, кинотеатр был один на двести тысяч населения. Да и в него никто не ходил. Все зависали в ресторанах. Иногда, когда напивались и не хватало драйва, ехали в аэропорт и летели в Красноярск или Москву в рестораны этих городов. Родильных домов не было, рожать ездили на «землю» или «материк» — так называлось место до заполярного круга. Просто нехватка двадцати процентов кислорода делала роды рискованными. И поэтому мамаши уезжали заранее на материк и там рожали. Заработки были хорошие, и всё оправдывалось.
Погуляв по городу до вечера, мы сели на электричку и поехали домой. Когда уже шли по поселку, старшина пригласил меня к себе домой. Я был польщен и не отказался. Жена его была такая миленькая, маленькая толстушка. Они меня покормили домашней пищей, а самое главное — старшина предложил выпить. От такого предложения у меня глаза полезли на лоб. Надо сказать, что моё смущение его сильно позабавило. Я не стал засиживаться и пошёл в роту.
В роте меня ждали. Это было неслыханной дерзостью, что я поехал в увольнение в город, прослужив так мало. Была своеобразная ревность. Меня обнюхали и поняли, что я принял на «грудь». Ах, ты «прапоровый выкормыш», не благодарная сволочь, и прочие эпитеты посыпались в мою сторону. За это молодой должен быть битым. Но меня трогать не стали. Побоялись старшину. Да я уже многим сделал добро, отдав их посылки без проверки. Меня немного ещё пожурили и отправили спать, взяв с меня обещание, что такого больше не повторится. Фу, пронесло, подумал я и пошёл спать. Старшина роты был отличным человеком. Ему было лет за тридцать. Уже потом я узнал, что у него случился инсульт. Просто после просмотра кинофильма он не встал с кресла.
Потом, посещая полк, мы с Агаповым, конечно, выпивали, но меня уже никто не трогал, и даже заметив, что я пьяный, заводили в кочегарку и заставляли спать до отрезвления. Я понял, что меня трогать не будут и стал себе позволять выпивать каждую поездку.
Это сыграло со мной злую шутку, когда началась пурга. В такое время переклички проводились по три раза. На вечерней перекличке я не присутствовал, так как отсыпался в кочегарке. Ротный послал меня искать и приказал привести. Помню, как я зашёл в роту: меня качало, а вся рота стояла по стойке смирно. Зрелище было, наверное, ещё то.
Меня не сняли с должности, я был выгоден всем. Сам ротный, когда выпивал в каптерке со старшиной, всегда просил у меня закуски, а у меня всегда было. В итоге меня, конечно, наказали; по-другому нельзя было. Мне дали три наряда вне очереди на работу на кухне. Один наряд я отработал, а потом меня и посылать перестали. Всё забылось. Меня простили. По службе ко мне претензий не было никаких. Я пополнил наличие постельного и нательного белья, но парадных форм на всех не хватало. Я знал, что придёт время увольнения старшего призыва, а на всех не хватит, и взять было негде. И поэтому когда потом получил предложение от друга по карантину перейти в связь, я с удовольствием его принял. Все горевали, и я делал вид, что не хочу; типа меня забирают. Но душа ликовала. И я перешёл в полк.