С чего начать эту главу? Начну с простого: все люди имеют свои отрицательные качества. Просто кто-то старается их не показывать, так сказать, работает над собой, а кто-то отпускает себя «на волю». В нашем полку тех, кто не особо заморачивался над своим поведением, было много, считай, все, включая меня. Но были и такие, кто умудрялся выделиться даже на фоне общего безобразия.
Одним из таких уникумов был рядовой Чувалаев. Человек огромного роста, богатырского телосложения, отменного здоровья и отвратительного характера. Его взгляд просто не выдержать. Он был родом из глухой деревни, затерявшейся где-то в Кемеровской области. Рос без родителей, воспитывался дедом. То ли сам по себе он был поперечным в край, то ли решил себя так вести, когда попал в стройбат, — этого мы не знали. Зато все чётко знали, что лучше его не трогать. Работал он в подсобном хозяйстве. Вернее, он ходил туда, а работать заставлял других. Когда начальство узнало, чем он занимается, его решили перевести в роту механизаторов.
Рядовой Чувалаев это решение не одобрил и, в тот же вечер, вернулся от механизаторов в нашу казарму. Его пытались переселить ещё несколько раз. Без толку. Он не подчинился решению руководства и оставался, где был. Тогда его посадили на гауптвахту, но он так орал и бился в стены, что его выпустили и больше не трогали. Все решили, что он дурачок. Пусть дослуживает, как может, и на гражданку его, от греха подальше.
Однако дурачок оказался умнее всех. Когда ему из дома написали (а написали или нет — неизвестно), что дед при смерти и хочет с ним попрощаться, он резко поменял своё поведение. Стал идеальным солдатом. Просил у командира, чтобы его ставили в наряд по роте через день, а это очень тяжёлый по физическому напряжению наряд. Надо стоять сутки у тумбочки дежурного по стойке смирно и, в любой момент, быть готовым доложить, как идут дела. Все приказы выполнял чётко и правильно и, через три месяца, уехал домой одним из первых из своего призыва, получив при этом месячный офицерский паек и комплект нового спецпошива плюс офицерскую шубу. А может, это была его версия, как быстрее смыться домой. Да и командирам лучше, а вдруг передумает и возьмётся за прежнее.
Ещё один, не менее интересный, кадр — рядовой Митрошин. Он служил в роте обслуживания, но к нам, связистам, приходил часто, так как был другом командира отделения. Хороший, коммуникабельный парень, когда трезвый. Когда пьяный — всё: «Туши свет, кидай гранату». Как-то раз прибегает он к нам на коммутатор и кричит, что его теперь посадят. Мы, естественно, начинаем выяснять, что и как. История получилась следующая: поспорил он с командиром, и тот назвал его дураком. Рядовой Митрошин не растерялся — поднёс к лицу командира зеркальце и сказал, что дурака он (командир) сейчас в зеркальце видит. Ну, знамо дело, сразу драка завязалась. Тут уже неважно, кто прав, для рядового — это срок. Без вариантов.
Выручать парня надо. И мы состряпали телеграмму о том, что у рядового сильно больна мать, и приписку сделали такую, будто ещё и от врача справка на эту тему имеется. Это называлось «заверенный факт». То есть, отправляющий телеграмму предоставлял справку из больницы, а телеграфист просто печатал слова — «заверенный факт», — что говорило о действительном наличии таковой справки. Мы просто, на телеграфном аппарате, написали такой текст, в нарушении всех правил. Отдали начальству и затаились. Всплыви тогда подлог — всем было бы лихо, но судьба нас пожалела. Митрошина, домой, быстро отправили, а дома он ещё у врачей справку выпросил, чтобы ему на месяц задержаться. Когда он в роту вернулся, всё уже поутихло, и он вёл себя скромно и лишний раз на глаза начальству не показывался. Мы не показали телеграмму из военкомата, где о нём сообщали как о возмутителе спокойствия в его городе. Ну, бывают такие люди, и в стройбате их много, считай, много больше половины. Но не у всех есть телеграфисты в друзьях. Тем и закончилась та история.
Ещё случай был в нашей роте, правда, до моего приезда. Три старослужащих, собравшихся на дембель, напились и гоняли всю роту. Заставляли молодых ползать под кроватями, делая вид, что они плывут. Когда человек выползал из-под последней кровати, «выныривал», ему подставляли эмалированную кружку к носу и били по ней кулаком. Это называлось «заплыть на пиво». Многим сломали носы. Одному дали пять лет, второму — семь колонии, а третьему — два года дисциплинарного батальона. Дисциплинарный батальон — это самое страшное. Ты там служишь, годы в службу не засчитываются, потом, по возвращении, служишь оставшийся срок. И это самое страшное: ты возвращаешься один, и твоих сослуживцев нет, а сослуживцы всегда держатся друг за друга. А тут ты — один. И, учитывая твою статью и историю наказания, с тобой поступают также. Полное унижение.
Я специально, в предыдущей главе, не стал писать, что пили все! Пили, может, и не все, средств не у всех хватало. А вот химически изменяли сознание почти все. Для этого был годен «поморин» — это зубная паста, его каким-то образом обрабатывали и выпивали. Крем для сапог тоже годился, его намазывали на хлеб и клали на батарею, после какого-то времени крем убирали и ели этот хлеб. Пропитавшийся раствором хлеб и менял сознание. У кого были какие-то деньги, покупали огуречный лосьон, тройной одеколон, ну, это уже изыски. Поэтому я и был в почёте в каптёрщиках, отдавая посылки с алкоголем без проверки. Алкоголь посылали в грелках, чтобы не разбились бутылки. Говорят, что, где-то, было сильное отравление от не промытой грелки, не у нас, никого ничто не останавливало.
Вот такая была среда. Никто не знал: «Имей Бога в душе, и сознание менять химически не надо». Но это я понял и сам не скоро.