Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 13.
– Мама, зачем?
Та только по голове ее погладила:
– Ради твоего же блага, дочка.
В чистом, прибранном доме Ольга прошлась по их комнате, провела рукой по тканому покрывалу, потом обернулась на звук открывшейся двери – Алексей пришел из баньки, посмотрела на него и отвела взгляд.
– Не хочешь пойти охолонуться? – спросила он, краснея – вода теплая еще, я же специально подтопил пришел.
Она понимала, что это означает. Как-никак теперь они... муж и жена, и сегодня Ольга, хочет она или нет, должна будет отдаться ему. От этой мысли снова стало противно, она смотрела на здоровую руку мужа с блестящими светлыми волосками и представляла, как рука эта будет касаться ее тела. Внутри нее все воспротивилось этому, но она понимала, что судьбу свою выбрала сама, а потому кивнула, взяла полотенце, и отправилась в баню.
При свете беспокойного свечного огонька сидела там на полкЕ, мыслей никаких не было в голове, лишь следила за трепыхающимся пламенем и думала, что она сама, как этот одинокий огонек – бьется, мечется в поисках чего-то, а найти не может. Сидела, пока не раздался обеспокоенный голос мужа:
– Олюшка, все ли в порядке у тебя?
Часть 13
Что поделать, если ничего не осталось больше в сердце, в душе? Умерли все чувства – осталась только равнодушная оболочка, которой ничего больше не было интересно, которую ничего не волновало, не тревожило и не трогало. Мысли в голове были только одни – выйти за него замуж, и чтобы все отстали, отвязались. Мать будет удовлетворена, Никитка будет более-менее сыт и одет, и сама она... А что сама? Какая ей разница теперь, что с ней будет?
Алексей смотрел на нее так, словно не понимал – шутит она или всерьез.
– Оля... Олюшка... Ты сейчас серьезно? Ты не шутишь, не издеваешься надо мной?
Она покачала головой, прижав к лицу букет подснежников, вдохнула их нежный запах и сказала:
– Конечно, я не шучу, Алеша. Но ты должен знать – я не люблю тебя и в этом я с тобой честна. Я... души лишилась, Алеша. А любить я всегда буду только Илью, если ты хочешь, чтобы я вышла за тебя – ты должен принять этот факт.
– Олюшка – он осторожно сжал ее плечи – моей любви на нас двоих с избытком будет. Я очень постараюсь сделать тебя счастливой, и ты никогда не пожалеешь, что вышла за меня. На руках носить буду и любить тебя пуще всех!
Ольга только головой покачала:
– Ты сейчас не понимаешь, на что обрекаешь себя, Алеша. Это очень тяжело, когда тебя не любят...
– Оля... я буду питать надежду, что когда-нибудь ты все же сможешь меня полюбить... Ведь оглянись по сторонам – практически у всех наших так... Наши родители вышли замуж и женились без любви, а теперь... теперь жить не могут друг без друга! Я надеюсь, что когда-нибудь и у нас с тобой будет точно также! Оля, подумай, может быть, это шанс наш с тобой! Шанс быть счастливыми! Я знаю, что ты всегда будешь помнить Илью, но... Но я уверен, что у нас с тобой будет очень хорошая семья! И возможно, со временем ты полюбишь меня...
Ольга долго смотрела на него, потом ответила:
– Алеша, спасибо тебе, ты спас мою жизнь... Я тебе очень благодарна. Но пожалуйста, не требуй от меня... большего. Илья всегда был и будет для меня самым главным в жизни, но... я почему-то тоже чувствую, что его нет в живых. Мне от этого очень и очень больно, и эта боль еще долго не пройдет. Прости...
Он осторожно провел рукой по ее голове в платке.
– Оль, я все понимаю... Но я люблю тебя, и всем готов пожертвовать ради того, чтобы сделать тебя счастливой.
Они еще долго говорили, а потом вместе вернулись в деревню. Когда Ольга вышла на деляну, Иринка сказала ей, пряча взгляд:
– Оль, ты что, замуж собралась за Сидорова? Деревня гудит...
– Пусть гудят... Погудят, да успокоятся.
– А как же Илья? Ты же... любишь его...
– Люблю... Но Ильи уже, скорее всего, не будет. Нет его в мире живых, даже его мать, тетка Прасковья, это чувствует. И я тоже, Иринка.
– А если он вернется?
– Не вернется...
– Поэтому ты... заболела тогда?
– Да. Я не хотела жить... Но меня Алексей спас. Я не хочу быть обязанной ему. Да и мать уже сколько меня уговаривает, убеждает, чтобы я выходила за него замуж, чуть ни куском хлеба попрекает... И Никитке будет лучше... А то у меня ощущение, что я их объедаю.
– Оль, да ты что? У тебя же трудодни есть! Ты пашешь на деляне, как проклятая, о чем речь вообще? Я не понимаю, почему ты согласилась за него замуж пойти, когда не любишь его?
– И Лука Григорьевич уговаривает меня... – словно не слыша подругу, говорила Ольга – значит, зачем-то это надо... Причем всем вокруг – и председателю, и маме, и Никитке... А мне, Ира, знаешь – все равно. Пусть что хотят со мной делают – хоть на куски рвут...
Ирина только головой покачала – она совершенно не одобряла Ольгин поступок, считая, что зря она согласилась выйти замуж за человека, которого не любит.
Расписаться решили после Пасхи – антирелигиозная пропаганда делала свое дело, но все же побаивались как-то нарушать устоявшиеся традиции, и во время Великого Поста создавать семью.
Анна Власовна была очень довольна тем, что дочь, наконец-то, «взялась за ум», по ее словам, и согласилась пойти за Алешку. А Ольга все думала и думала о словах председателя – что он там сказал про то, что в этом случае спасет она и себя, и брата?! До себя ей было абсолютно все равно, а вот Никитка... Как рассудить слова председателя, как понять, что хотел он сказать и почему сказал это? Неужели над ними – над Никиткой и Ольгой – висит какая-то беда, о которой они пока и сами не знают? Вероятно, Лука Григорьевич сказал так, чтобы предупредить ее? Но о чем? Может быть, спросить об этом у него самого? Только как? Он в последнее время был задумчив, избегал Ольгу, все суетился по каким-то делам и часто наведывался в город, иногда возвращаясь оттуда в плохом настроении. В такие моменты что Ольга, что другие жители деревни, не отваживались к нему приблизиться – вероятно, в парткоме на очередном собрании снова сняли с бедного председателя стружку.
Конечно, никакого празднования Ольга не хотела – какое уж там, в стране война, а они тут свадьбу будут гулять, и Алексей был согласен, решили, что распишутся тихо, и дома устроят небольшой стол для самых близких. Но будущий муж все же настоял на том, чтобы пошить Ольге новое платье, и для этого он привез из города отрез светлой ткани.
– Леша, да куда мне его потом? – возражала Ольга – нечто я куда потом его одену? Зачем было тратиться?
– Олюшка, ты не переживай, я и не тратился сильно! Так, было немного... в запасах кое-чего. А куда потом его носить... Вот кончится война – и мы с тобой в город поедем, будем в парке там гулять, вдоль пруда, мороженое есть, уток кормить... Вот и кстати придется твое платье... А война кончится, Оль, обязательно кончится – надо только верить в это! Так что не отказывайся от платья!
Пошила ей его Авдотья – продавец из сельпо. Работы у нее практически не было – в сельпо по-прежнему ничего, кроме соли, не водилось, а потому она сшила его для Ольги очень быстро. Девушка сначала хотела сама взяться за это, но Варвара Гордеевна сказала ей испуганно:
– Что ты, девочка, что ты? Невеста сама себе не может платье шить... Будешь несчастной...
У Авдотьи же был старенький «Зингер», так что при ее навыках платье сшили довольно быстро.
Жить молодые должны были в старом доме родителей Варвары Гордеевны, который сейчас стоял заколоченным. Ольга и Алексей несколько раз ходили туда – он выполнял работу во дворе, очищая его от мусора и пожухлой травы, она – распахнула окна и принялась за уборку в самом доме. В один из дней пришла помочь Варвара Гордеевна, но больше всего она болтала без умолку, хотя Ольге хотелось молчать.
– Я ведь так и думала, девочка, что женится Лешка – и я его с семьей, с молодой женой, в этот дом пущу жить. Как же – молодые отдельно должны проживать, своим хозяйством, а то пойдут детки – чего всем под одной крышей ютиться?
Ольга кивала невпопад – ей и думать не хотелось пока ни о каких детках. Самой бы понять, разобраться в том, что вокруг происходит. С этими событиями в личной жизни отошло на второй план то, что происходило на фронте, но Ольга также продолжала всякий раз заглядывать в глаза Никитке, ожидая, что он, как и раньше, достанет для нее письмо, и, пританцовывая, покрутит им у ее носа, а потом рассмеется и скажет:
– Пляши, Олька!
Но Никитка, который всякий раз натыкался на ее вопрошающий взгляд, только головой качал – нет, мол, ничего. И снова Ольга падала духом, чувствуя мертвую пустоту в душе. Чтобы хоть как-то держаться, она писала Наташе, но от той ответа не было, и она решила, что письма ее до подруги просто не доходят. От этого было еще хуже – Ольга понимала, что рядом с ней нет никого, с кем можно просто поделиться, рассказать о своей боли. Вокруг нее словно была какая-то огромная пустая воронка – жизнь протекала мимо, не касаясь ее.
Даже Иринка с тех пор, как узнала про то, что они с Алексеем хотят расписаться, стала по-другому относиться к ней, не одобряя выбора подруги, вернее, даже не выбора, а того, что Ольга сознательно шла на семейную жизнь с нелюбимым человеком.
Накануне того дня, когда они должны были расписаться, она вечером пришла к ней домой. Вызвала во двор, чтобы говорить не при свидетелях – дома были Никитка и Анна Власовна.
Они сели на завалинку у ворот , Ирина долго молчала, а потом сказала ей:
– Оля, откажись от этого брака! Зачем тебе это? Ты Лешку не любишь – сама станешь несчастной и его таким же сделаешь!
– Что ты, Ира, я не могу – завтра мы уже едем в райцентр расписываться с ним.
– Оля, но ведь... ты сама почти в такой же ситуации – ты потеряла любимого человека, ты меня понять должна!
Ольга с изумлением уставилась на подругу.
– Ира, ты что – Лешку любишь? А почему... почему ты мне раньше ничего не сказала?
– А какой смысл, когда он только на тебя и смотрит?! Никого видеть не хочет – только тебя! Он меня никогда не полюбит... Но когда он был свободен – у меня хотя бы шанс был что-то наладить с ним, а сейчас...
– Ира, почему ты... молчала? Почему в последний день ко мне пришла? Ты понимаешь, что я сейчас уже не смогу ничего изменить? Я всех подставлю, а это подло! В том числе и Луку Григорьевича! Что же ты наделала, Иринка?!
– Никто не знает, кроме тебя, Ольга... Я никому не говорила. И ты не говори.
– И что же мне делать теперь? Я ведь... погано буду теперь себя чувствовать по отношению к тебе! Зачем же ты так, Ирина? Разве... разве нельзя было просто мне довериться?
От этой новости Ольге стало совсем плохо, она не спала почти всю ночь, и утром выглядела бледной и больной. Угнетало еще и то, что такое событие должно было совершиться совсем при иных обстоятельствах – ведь она мечтала, что когда-нибудь они с Ильей поженятся, и это рядом с ним она поедет в райцентр на разукрашенной лошади, рядом с ним потом будет сидеть за широким столом, принимая поздравления гостей, и рядом с ним – родным и любимым – пылая от скромности и стыда, в первый раз ляжет в кровать.
А получилось все серо и буднично, да и действительно – не до празднований было... Никитка отвез их в райцентр, где в сельсовете их расписали и пожелали счастья молодой семье. В имеющихся условиях это звучало так... печально, что у Ольги слезы на глаза наворачивались. Говорил ей какой-то внутренний голос – на что обрекаешь себя, на какую жизнь? И приходило позднее... раскаяние, что ли? Пути назад не было.
Дома у Варвары Гордеевны их ждали немногочисленные гости – мать, Никитка, семья Сидоровых, да Лука Григорьевич, который где-то по случаю раздобыл четверть самогона. За столом, глядя на улыбающихся гостей, которые пришли, Ольга даже не сомневалась в этом, не для того, чтобы поздравить их, а скорее, для того, чтобы поесть, и за это их нельзя было осуждать – она думала, что совершает в своей жизни самую большую ошибку. Ее место было не здесь. Она должна была быть рядом с Ильей, и тогда не было бы сейчас этого позднего раскаяния. Нужно было ей сразу пойти с ним вместе на фронт... Вот как Наташка – пошла добровольцем, и все, следом за своим братом. А она, Ольга, чем хуже? Может, если пошла бы с Ильей – он бы и жив сейчас остался, а она не страдала бы так...
В общем, безрадостные это были посиделки. Довольны, казалось бы, были только трое – Анна Власовна и Варвара Гордеевна, которые, хватив лишку, стали петь песни. И конечно, сам жених, который глаз не мог оторвать от грустной своей невесты. Да еще и Никитка, который просто радовался за сестру, и то и дело пытался осадить мать. Перед тем, как молодые пошли к себе, Анна Власовна остановила дочь, погладила ее по лицу, – Ольга почувствовала запах сивухи – на глазах у родительницы выступили слезы. Ей было неприятно это, она понимала – плачет не мать, а самогон. Произнесла тихо:
– Мама, зачем?
Та только по голове ее погладила:
– Ради твоего же блага, дочка.
В чистом, прибранном доме Ольга прошлась по их комнате, провела рукой по тканому покрывалу, потом обернулась на звук открывшейся двери – Алексей пришел из баньки, посмотрела на него и отвела взгляд.
– Не хочешь пойти охолонуться? – спросила он, краснея – вода теплая еще, я же специально подтопил пришел.
Она понимала, что это означает. Как-никак теперь они... муж и жена, и сегодня Ольга, хочет она или нет, должна будет отдаться ему. От этой мысли снова стало противно, она смотрела на здоровую руку мужа с блестящими светлыми волосками и представляла, как рука эта будет касаться ее тела. Внутри нее все воспротивилось этому, но она понимала, что судьбу свою выбрала сама, а потому кивнула, взяла полотенце, и отправилась в баню.
При свете беспокойного свечного огонька сидела там на полкЕ, мыслей никаких не было в голове, лишь следила за трепыхающимся пламенем и думала, что она сама, как этот одинокий огонек – бьется, мечется в поисках чего-то, а найти не может. Сидела, пока не раздался обеспокоенный голос мужа:
– Олюшка, все ли в порядке у тебя?
Опомнилась – сиди, не сиди, нужно идти, навечно в остывшей бане не останешься.
– Да, я сейчас! – обтерлась наспех полотенцем, надела сорочку и пошла в дом.
Он сидел на кровати, в сером нижнем белье, протезов на руке и ноге уже не было. Посмотрел на жену – глаза его пылали страстью и нежностью. Ей же бежать хотелось от этого взгляда – он был чем-то похож на те взгляды, что бросали на нее бандиты, напавшие как-то раз в поле. Эти взгляды тогда... были полны похоти. А сейчас она подумала о том, что неужели так смотрят все мужчины? И даже мужья? Неужели, если бы сейчас перед ней сидел Илья, он смотрел бы на нее также?
Вздохнув, последний раз кинула взгляд на его культи и, закрыв глаза, скинула сорочку на пол. При слабом свете лампы шагнула к кровати, села рядом с мужем. Он обнял ее и стал целовать – сначала осторожно, потом она ощутила, как он распаляется все больше и больше, в один из моментов он даже чуть прикусил ее губу, и она вскрикнула от боли, почувствовав солоноватый вкус крови во рту.
– Олюшка, прости! – зашептал мужчина с придыханием, и вдруг резко опрокинул ее на спину и сам навалился сверху – тяжелый, дышащий в лицо выпитым на застолье самогоном.
Он не был пьян, но ей было неприятно чувствовать исходящий от него запах, показалось, что сейчас вывернет прямо на него то немногое, что она съела за столом.
Сжалась вся в комок, словно закрывая от его прикосновений свое обнаженное тело, согнулась, как ребенок в утробе матери... Старалась всеми силами избежать его поцелуев, и он что-то почувствовал, вдруг отодвинулся от нее, всматриваясь в темноте в сжавшуюся хрупкую фигурку.
Наконец резко сел на кровати, услышал легкий вздох облегчения за спиной.
– Я тебе противен – сказал разочарованно.
– Я говорила тебе, что не смогу... – глухо произнесла Ольга – прости...
– Ничего. Это первое время так... Потом все наладится. Тебе нужно привыкнуть. Силой я тебя не возьму.
Он накрыл ее одеялом, сшитым заботливыми руками Варвары Гордеевны и сказал:
– Спи.
А сам пошел вниз, в небольшой подвал, где у него была устроена мастерская. Ольга притихла на кровати, вся сжалась, но все же подступило облегчение – все никак не могла поверить, что он ушел, оставил ее. Спала беспокойно – казалось, придет он, разбудит ее и возьмет грубо и жадно... Неужели же сможет себя обуздать? Вон с какой силой повалил ее на спину... Но до самого утра она проспала одна, а когда проснулась, обнаружила мужа на сундуке – он спал, подложив под себя толстую подстилку и укрывшись тулупом.
Она встала, приготовила завтрак, и до его пробуждения успела переделать множество дел.
Так и потекла их жизнь – свободно и спокойно, без колебаний, без страстей, без излишних каких-то событий. Но Ольга по-прежнему все заглядывала в глаза Никитке, когда он бывал у них в гостях, и все время получала только один безмолвный ответ – он качал головой, давая ей понять, что писем от Ильи нет.
Повеселее стало жить, что ли, после Ольгиного замужества. По крайней мере, матери и Никитке точно – теперь все, что мог достать хозяйственный Алексей, делилось на три семьи. Ольга же старалась никогда не выяснять, где взял Алексей те или иные продукты – ей было как-то стыдно, что в годы войны, когда иные семьи голодают, у них на столе бывает и сало, и молоко, и хлеб порой печется из настоящей муки, а не собранных в поле остатков от колоса.
С Варварой Гордеевной у нее сложились если не теплые, то вполне себе сносные отношения – почему-то Ольга чувствовала в ее улыбке какую-то фальшивинку, казалось, что женщина улыбается приветливо, а глаза в это время – злые и ненавидящие. Впрочем, потом она стала думать, что это ей только показалось. Она знала, что женщина очень любит своего старшего сына, и все сделает для того, чтобы ему было хорошо, он для нее – поддержка и опора, и она боялась потерять его тогда, когда он ушел на фронт. Но теперь Алексей – уважаемый человек, вон, даже Лука Григорьевич и старик Куприян прислушиваются к его мнению. Когда в колхоз пригнали резвого скакуна, еще одного, кроме Бурки, которая служила на благо почты, и выдали телегу, Алексей подрядился возить председателя по делам то в райцентр, то в город, а иногда возил в город или райцентр жителей Камышинок, тоже в основном по делам – в нынешнее время для развлечений не катались. За это Алексею шли полноценные трудодни, а в городе он, при его хватке, мог чего-нибудь и для своих купить.
К Ольге он, несмотря на то, что настоящей женой она ему пока так и не стала, относился хорошо, нет, даже не хорошо – отлично, с большой любовью. Привозил из города иногда, когда бывал там, то отрезы ткани на платья и юбки, то цветастые платки... И как он все это доставал, и на что покупал – Ольга сильно и не интересовалась.
Беспокоило ее другое – после того разговора с Ириной их дружба почти закончилась. Сначала Ирина попросила перевести ее сучкорубом на другую деляну, а потом, когда началась посевная, перевелась в другую бригаду женщин, на достаточно тяжелую работу с плугом.
И вообще – после своего замужества чувствовала Ольга, что отношение к ней среди жителей деревни поменялось. В первую очередь это касалось ее ровесниц – она то и дело ловила на себе их осуждающие взгляды, особенно тогда, когда они видели ее в обновке, а как-то раз, когда проходила мимо такой компании девчат, услышала фразу, ударившуюся в спину:
– Раскулачить бы их, тех буржуев! Люди с голоду мрут, а они жрут то сало, то хлеб из муки!
Она даже не сомневалась, что фраза была специально сказана погромче, чтобы она, Ольга, слышала.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.