Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 14.
Из дома показался Никитка.
– Оль, может отдать ей сапоги – сказал несмело.
– Даже не думай. Она не полезет больше, не боись – я хорошо ее припугнула. Не нравится мне она – что-то скрывает от нас... Ох, Никитка – взъерошила макушку брата – сердце мое чует что-то недоброе...
В тот вечер она ждала Алексея, который почему-то задерживался. Уже начала переживать – не случилось ли чего в городе. Поглядывала то и дело за калитку, но все равно пропустила момент, когда он вошел.
Повернулась к нему, сказала:
– А я уже думаю – чего так долго... – слова повисли в воздухе, и Ольга уставилась на мужа, прижав белые кулачки к груди.
Он был не похож сам на себя - светлые его волосы спутались на голове, глаза были затуманены, в руках – недопитая бутылка.
Часть 14
– Ирина, постой! Погоди! – Ольга окликнула девушку – Ира! Да остановись же ты!
Она подошла к подруге и сказала:
– Давай поговорим! Не можешь же ты вечно от меня бегать!
Ирина помедлила, но потом согласилась, кивнула в сторону Камышовой. Они присели на небольшом деревянном подмостке – здесь бабы летом белье полоскали.
– Ну? – Ира сбоку посмотрела на нее – идти мне надо – мамке помочь еще успеть. Чего тебе?
– Ты меня избегаешь... За что?
Девушка хмыкнула.
– Оль, ты как будто ничего не понимаешь! Зачем ты вышла замуж за Алешу! Я ведь просила тебя не делать этого! А ты все равно пошла... Это называется дружбой?
– Ир, ну ты же знаешь, что я не могла ничего изменить! Ты ведь... сама виновата! Пришла ко мне аккурат перед самой росписью... И ничего не сказала до этого! Если бы я раньше знала! А тут у нас уже все назначено было! Как бы я посмотрела всем в глаза, скажи?
– Ну, все правильно – снова хмыкнула подруга, и Ольге стало не по себе от этих ее хмыканий – о себе ты подумала... А обо мне, своей подруге, нет.
– А ты? За день до росписи ко мне прийти и потребовать такое! О себе подумала, а обо мне? Как я после этого буду в глаза всем смотреть? Так что знаешь, тут мы квиты!
– Оль, ты ведь... я ведь всегда, ты знаешь, считала тебя подругой! Скажи – зачем ты за Алешу вышла? Ведь ты не любишь его!
Ольга помолчала, а потом сказала:
– Я ведь говорила тебе... Мне Лука Григорьевич сказал, что я должна защитить Никитку... Мой брат для меня – это... самое важное в жизни... И отец, и мать... Был еще один человек – Ольга всхлипнула горько – но даже его мать уверена в том, что его нет в живых...
– Я не понимаю... От чего защитить? От кого?
– Я сама не знаю – Ольга встала – ладно, идти надо – Алеша потеряет.
Она пошла по подмостку – маленькая хрупкая фигурка в темной юбке и светлой кофточке, плотно облегающей талию и грудь, в темном платочке – потом обернулась:
– Ирина, если можешь, прости ты меня! Прости...
Она ушла, а Ира еще долго сидела у воды, задумавшись. Вот она какая – эта жизнь... Любила Ольга Илью – да он теперь для нее потерян, хоть мертвый, хоть живой вернется...
Она, Иринка, любила Лешку... И для нее он теперь тоже потерян, только живой. Какой же он дурак! Ведь она, Ирка, могла бы так его любить! Он бы... в ее любви купался! Но не надо ему этого, ему только Ольга нужна! И чего они в ней все находят, эти мужики? Девушка всхлипнула и подумала о том, что ей было бы легче, наверное, если бы Лешка сложил где-то там голову, на стороне, чем видеть его каждый день и знать, что он женат на другой... Потом одернула себя, обругала всячески – чего это она, совсем, что ли, помешалась? Нет, пусть он живет, живет вечно и долго, она все равно найдет способ обратить его внимание на себя!
Никитка остановил лошадь у дома Ольги и вошел во двор. Протопал стоптанными кирзухами, оставшимися от батьки, по крыльцу, стукнул в дверь.
– Олюшка, ты дома?
– Входи! – крикнула Ольга.
Никитка распахнул дверь и вступил в чистую, прибранную горницу.
– Ну, ты как, Олюшка?
– Садись, поешь – сестра кивнула ему на скамью у стола – каша вот, из овса варила, больше-то ничего и нет. Алеша повез Луку Григорьевича в город, незнамо, когда обернутся. А каша вкусная – я туда остатки шкаврок положила. И взвару вот, тоже на овсе, да с сушеными ягодами.Свекровь дала.
– Хорошо ли она к тебе относится?
– Хорошо, Никитка, ты не переживай. У меня все нормально. Как мама?
Никитка рассмеялся:
– Да вы кажный день видетесь!
– Она в другой бригаде на посевной... Давеча, слышала, что тетка Прасковья в обморок упала будто на поле...
– Было такое... Жара, солнце... Видать, от слабости она. Меня погнали за фелшаром, да где того фелшара искать – сказали, в город подался. Я когда вернулся, она очухалась уже. Ее водой в себя приводили, прыскали, прыскали в лицо, пока не очунелась... Совсем она без дядьки Митяя и Ильи ослабла...
При упоминании имени любимого человека Ольга вспыхнула, потом, не глядя на брата, спросила:
– Никитка, нет ли письма?
Стояла, не поворачиваясь к нему, перебирая в буфете лафитники. Он молчал и она, наконец, осмелилась глянуть на него.
– Оль... – мягко начал брат – послушай, мне не совсем это нравится... Я как... преступник какой-то... ты не должна себя так вести. Алеша твой муж, ты замужняя женщина, а сама... про письма от Ильи интересуешься. Какая же ты жена тогда?
Ольга закинула полотенце на плечо, села рядом с Никиткой на скамью, сбоку посмотрела на лицо брата, на его строгий, уже совсем не детский в пятнадцать лет, профиль, и сказала тихо:
– Ты прав, наверное, Никита... Но я... не могу...
Уткнулась в полотенце, плечи ее подрагивали от рыданий:
– Не могу я смириться... Все думаю о том, что он живой, все вспоминаю, как тетка Прасковья показала вот так рукой петлю, и словно бы, знаешь, увидела, как та петля на шее Ильи затягивается! Страшно это, страшно, Никитка! Ах, война... Разлучница!
Никитка только головой мотнул и мрачно заявил:
– И не говори, Оля... Вроде бы, казалось, не так много мужиков у нас в трех-то деревнях – Груздева Падь, Загорушки, Камышинки, сейчас вот еще и в Верхнюю падь обязали возить, ту, что за сопкой... Ан нет... Идуть и идуть, Оля, те похоронки, бабы воють и воють, слушать больно, Оля! Мне ведь... тот вой по ночам в ушах слышится – скорбный, одинокий, словно бы... словно волчица воет, у которой волчат убили... И кажется мне, Ольга, что пройдет десять, двадцать, тридцать лет, а вой тот у меня в ушах стоять будеть... До самой смерти...
Ольга обняла брата, положила голову ему на плечо.
– Не было у тебя детства, Никитка... А спрашивать я у тебя про письма больше не буду...
Но Никитка знал – будет... Будет и думать об Илье, и о письмах спрашивать... Такая уж она – его сестра... Переживает за Илью до сих пор, хоть и замужем уже. Видно, никогда не забудет она эту любовь, из сердца не выкинет. Да и как забыть? Когда с детства они всегда вместе, и он, Никитка, сколько себя помнит – столько и помнит, что Илья всегда был рядом с сестрой.
– Мамка папкины вещи, более – менее хорошие, на пункт снесла... Где одежу для эвакуированных собирають...
– Да ты что! – ахнула Ольга – это как же так? Прям всю?
– Ну... я полез в сундук в этот раз – а одежи тятькиной нет! Я у мамки спрашиваю – где? Она говорит – снесла в пункт в райцентре. И сапоги новые тоже, хотя видела, на что мои похожи... Я ее спросил – зачем? Она что-то там пробубнила – мол, эвакуированным помочь хоть как-то... Я говорю – тятька вернется, в чем ходить станеть? А она ниче не ответила, тогда я стал ее спрашивать, можеть, она че знаеть про него, потому и вещи отдаеть, можеть, его уже и в живых нет, а она молчит. Так она наорала на меня и даже подзатыльник влепила... И вообще – странная она стала...
– Господи, когда же мир и покой будеть на нашей земле и в семьях – прошептала Ольга и кинула взгляд на расхристанные братовы кирзухи с отклеенной подошвой – я насчет сапог с Лешей поговорю. Нельзя тебе вот так-то ходить.
– Да не надо, Олюшка! Я к Куприяну схожу – он, хоть и старый и полуслепой уже, но чинить их!
Но идти к Куприяну не пришлось – в тот же вечер Алексей, вернувшись из города, привез пару сапог – почти новых. Как всегда, он не сказал, где достал их, зато ласково заметил Ольге:
– У Никитки сапоги совсем прохудились – только выкинуть их или на заплаты. Так что ты эти отдай ему – думаю, как раз они будуть, по размеру...
Она с благодарностью посмотрела на мужа и, подойдя к нему и опустившись на корточки, вдруг обвила своими горячими руками его шею и осторожно, словно стесняясь, поцеловала в щеку.
– Спасибо тебе, Алеша! А то я уж голову сломала, как подойти к тебе с этим вопросом – на глазах у нее выступили слезы – мамка-то... все тятькины вещи и обувь снесла в пункт... Даже не подумала Никитке хотя бы сапоги тятькины оставить...
– Что поделаешь, Олюшка – пробормотал Алексей, застыв от ее нечаянной ласки, словно желая продлить это чувство – война сейчас... Все для фронту, все для победы...
Она встала, желая отойти – пелена благодарности осторожно рассеивалась, и Ольга... снова почувствовала ту странную к мужу неприязнь, словно он был виноват в чем-то... Не желая ее отпускать, он схватил за запястье, глаза его смотрели прямо в ее глаза. Спросил тихо и жестко:
– Ольга, когда? Ты ведь вроде жена мне?
Она понимала, что рано или поздно он про это спросит – как-никак, семейная их жизнь разве такой должна быть? Не вкушал он еще сладостного тела своей молоденькой супруги, пытался несколько раз, да когда видел на ее лице чуть не отвращение – сразу отдалялся от нее как-то, не трогал, руки убирал с ее тела в тоненькой ночной сорочке.
– Я не знаю, Леша... Не знаю...
– Вроде как я муж тебе, Олюшка, а живем, словно чужие люди... И за что только ты меня так не любишь? Я же все для тебя...
Услышав эту фразу, Ольга произнесла жестко:
– Я ведь, Алеша, предупреждала, что так оно и будет...
– Это из-за того, что калека я?
– Нет... Это... из-за другого...
– Из-за Ильи? Да сколько же можно сердце свое терзать? Сколько можно себя и меня мучить? Не вернется Илья, поверь мне... ты ведь сама сказала, что чувствуешь – нет его в живых... Что же изменилось?
– Не знаю, Алеша... Но пока... не могу... дай мне время, дай привыкнуть...
Он горестно вздохнул и ушел в подвал, в свою мастерскую. А Ольга вздохнула с облегчением. Видела по его лицу – стоило ей сейчас сказать ему «да», он бы, не раздумывая, тут же завалил бы ее на широкую супружескую постель... С одной стороны – было жаль его. Любит ее, все терпит, радует то отрезом на платье или кофточку, то еще чем... Где только берет все это? Она обновки-то старается на люди не надевать – итак косые взгляды вокруг, все думают, что она за Алешку ради тряпок, да жратвы замуж вышла. Ольга в последнее время на поле и еды побольше берет – если есть мука и хлеб стряпает, то булки две сразу, чтобы одну на поле взять и разделить со всеми. А когда Алешка где-то раздобыл кусок сала – она и от него отрезала и принесла. Вроде и отношение к ней меняется потихоньку, хотя про Алексея и слова никто дурного никогда не сказал – попробуй только, председатель враз осечет – не дай Бог охаять того, кто на войне геройски себя проявил, руку-ногу потерял... А к Ольге вот так относились – словно бы она действительно продалась за одежду, да еду... И никто истинной причины не ведает, почему она за Алешку пошла...
В сельсовете с недавних пор стали проводить партсобрания раз в две недели. Из райцентра приезжал строгий военный, высокий, в форме. Местные девки незамужние на те собрания только ради него ходили – хоть бы и полюбоваться, уж не до хорошего...
Ольга тоже ходила, да только, конечно, не ради того военного... Хотелось ей узнать и услышать новости с фронта – те самые, актуальные, а не те, что до них поздно доходили и вроде как чувствовала она себя немного ближе к Илье. Потому слушала она внимательно и каждое слово в мыслях ее болью отзывалось – вот опять там-то и там-то столько наших погибло, там в Германию угнали пленных... Стонет земля, плачет от боли, от бомбежек и боев, а люди не могут это остановить. Больно и Ольге было от тех мыслей – приходила домой расстроенная, и тогда Алексей начинал беззлобно ворчать:
– Вот что ты, Олюшка, на те партсобрания бегаешь? Толку от них тебе никакого, только расстройство одно! Лучше бы дома чего поделала!
– Да у меня уж все сделано! – разводила руками Ольга – и хожу я туда, чтобы как все быть, про события на фронте знать. Нельзя, Алеша, сейчас в скорлупе своей замыкаться – надо вместе всем сплотиться, чтобы победе нашей помочь приблизиться...
– А по мне – он подошел к ней и уткнулся в плечо лицом – по мне так у бабы одна обязанность – дом содержать, мужа ублажать, да рожать ему детей. Разве не так?
Услышав подобное, Ольга отошла от него – слова мужа показались ей неприятными.
– Те времена уж прошли давно – заметила она недовольно – что тебе – баба существо какое безответное да никчемное, не соображает ничего?!
– Но ведь ты же за меня замуж не просто так вышла – мать твоя тебя достала с замужеством, так ведь?
Ольга кинула на него взгляд, в котором скользнула ненависть:
– Я от безысходности за тебя вышла, от тоски, от одиночества. А не только из-за мамки. Надеялась, что найду хоть капельку тепла...
– Оль – он повернул ее к себе, в глаза посмотрел, обнял осторожно – да рази я о тебе не пекусь, не забочусь? Рази я тебе тепла и участия не даю? Что же ты... Ни малейшего шанса не даешь нашей семье, а?
– Алеша... не торопи меня... Я понимаю, что тебе тяжело... Но и мне не меньше. Я еще путем не отошла от мысли о том, что... Илья... А ты... Я и тебя понимаю тоже, но... Прости, не могу я пока себе приказать!
– Ладно – он отошел от нее – ты тоже извини меня, наверное, я в чем-то не прав.
Варвара Гордеевна все поглядывала время от времени на свою худенькую невестку, да на ее плоский живот, и то ворчала, то прямо намекала им, что пора бы и о детках подумать, мол, сколько они уже женаты, – скоро уж четвертый месяц будет – а Ольга все не тяжелая.
– Ну, что вы, Варвара Гордеевна, какие дети? – спрашивала ее Ольга с недоумением – война идет, как детей рожать, как растить их? О чем вы?
– Ну, Олюшка – война-то не навечно! А детки – это счастье, да еще у молодых. Да и я маленького жду, чтобы поводиться с ним!
– Нет, Варвара Гордеевна, безумство это – в таких условиях рожать. Еще неизвестно, когда закончится война, и может случиться, что фриц и до нас доберется. Перебьют всех – себя мне не жалко, а как на смерть родного дитя смотреть? Нет, и не уговаривайте!
Конечно, не могла же она сказать свекрови, что у них с Алешей близости не бывало с тех самых пор, как она за него вышла. Да и не нужно об этом кому-то говорить – зачем? Это только их дело, и ничье больше.
Как-то раз она пришла к матери в очередной раз, уже под вечер – принесла яиц несколько штук. Мать, по всей видимости, была во дворе – оттуда раздавался ее зычный, ставший с годами грубоватым, голос. Она ссорилась с Никиткой, и кричала почти на весь двор.
– Скидай, я тебе говорю! В городе, вакуированных – считать устанешь! Жратвы нет, одежи нет, а он в новых сапогах рассекает! Скидай, я говорю! Продам в городе, тем, у кого деньга есть – многие из них припрятали кое-что, да сюда с этим припрятанным явились! А нам жрать неча! Скидай!
– Не отдам! Я как работать должон? Мои уже только что на заплатки пустить! Да и малые мне – под вечер ноги в мозолях да язвах! Не отдам!
Ольга вошла во двор и мать тут же притихла.
– Никита, иди в дом – сказала тихо и так посмотрела на родительницу, что та побледнела под ее взглядом.
– Ты что же это! – Ольга пошла на нее, уперев руки в бока – у Никитки обувь забираешь? А ты знаешь, что это Алексей ему привез? Почему ты должна продавать то, что он привез для Никитки? Какое право имеешь?
– У нас жрать неча! А он в сапогах рассекает!
– Жрать неча? А то, что вам Алешка почти кажный день жратву таскает, да Никитка в основном у меня в день ест – это как? Куда та еда деется, если вам жрать нечего? Сейчас всем тяжело, всем не сладко, и мы порой без еды сидим, лапу сосем, но у тебя все, как в прорву! Еще раз попробуешь у Никитки сапоги отобрать – не будет тебе больше продуктов, а Никитка у нас есть будет и утром, и днем, и вечером. Ты, насколько я знаю, председателю заявление писала, чтобы тебя от работы в колхозе освободили на месяц-другой, причины нашла, да отмазки, мол, болею... Но на болеющую ты что-то мало похожа, а с таким аппетитом – тем паче...
– Ты... – мать аж задохнулась от возмущения – с матерью как разговариваешь... поганка... Ах, ты!
Она было схватила хворостину, но Ольга снова пошла на нее.
– Только ударь! Только попробуй!
Та остановилась, глядя на дочь – никогда ее такой не видела, потом развернулась и кинулась за ворота. Ольга ухмыльнулась – побежала к колодцу, судачить с бабами...
Из дома показался Никитка.
– Оль, может отдать ей сапоги – сказал несмело.
– Даже не думай. Она не полезет больше, не боись – я хорошо ее припугнула. Не нравится мне она – что-то скрывает от нас... Ох, Никитка – взъерошила макушку брата – сердце мое чует что-то недоброе...
В тот вечер она ждала Алексея, который почему-то задерживался. Уже начала переживать – не случилось ли чего в городе. Поглядывала то и дело за калитку, но все равно пропустила момент, когда он вошел.
Повернулась к нему, сказала:
– А я уже думаю – чего так долго... – слова повисли в воздухе, и Ольга уставилась на мужа, прижав белые кулачки к груди.
Он был не похож сам на себя - светлые его волосы спутались на голове, глаза были затуманены, в руках – недопитая бутылка.
– Алеша, ты... Ты напился?
– Да в городе немного посидели с приятелем... А что? Не имею права? Мужик я или кто?
– Мужик, мужик – проворчала Ольга – и конечно, не закусывали... Пойдем, щами тебя накормлю.
Она подошла к нему и хотела помочь ему дойти до двери дома, но он вдруг остановился, пристально глядя на нее, и сказал:
– А коли я мужик – то почему же мне собственная баба не даеть тогда? Но я... я в силах это исправить...
Он вдруг резко и быстро, несмотря на то, что был пьян, подхватил Ольгу на руки, остервенело осмотрелся по сторонам, потом отправился к сараю, туда, где горой лежало наваленное сено, не обращая внимания на сопротивление жены, и, уронив ее на мягкую, пахнущую прелью поверхность, одним движением порвал на груди тонкую кофточку.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.