Историал русского будущего

Русский Логос: отсутствие поиска

Исходя из общей структуры русского историала, мы можем составить представление о русском будущем. Очевидно, что никто не может знать фактологии этого будущего, поскольку оно является по определению открытым. Но при этом, с точки зрения семантики, оно имеет несколько основных векторов, обоснованных русской идентичностью и структурой русского историала. История есть развертывание смыслов вокруг полюса субъекта, и хотя сам субъект подвержен трансформациям, а процесс развертывания может принимать различные формы и следовать различным логическим узорам, определенная связь с историческим целым и с глубинными основаниями субъектности должны наличествовать с необходимостью. Все то, что происходит в контексте русского экзистенциального горизонта и в секвенции русского историала, имеет, имело и будет имеет смысл, предопределенный и установленный в этом пространственном и временном контексте в соотношении с полюсом этого контекста — русским Дазайном и (возможно) с русским Логосом.

Поэтому мы можем наметить несколько траекторий русского будущего, непредсказуемого в выборе пути и, тем более, в деталях такого выбора, но относительно предопределенного семантически, хотя и полностью зависящего от Решения, которое принимается Dasein'ом на каждом переломном этапе. Сейчас Россия и русский народ в очередной раз находятся на таком переломном этапе, а значит, фундаментальный выбор — нас ей раз возможно последний — снова является открытым.

Если обобщить в ноологических терминах смысл последнего этапа русской истории, то мы видим, как в контексте разночинской культуры серебряного века народная мечта о Царстве Земли, в которой отразилась экстатическая модель крестьянской вечности, структурированной вокруг Логоса Диониса, приобретает эксплицитный характер в рождении русской философии, чьим венцом становится софиология. Софиология со всем ее метафизическим, богословским, историческим и культурным содержанием представляет самой корректное приближение к оформлению русского Логоса, основанного на русском Дазайне. Будучи прежде всего народной мыслью, отражающей глубинную идентичность русских как народа, софиология не формулировала окончательно своего отношения к Логосу государства, который, будучи в своих корня аполлоническим, в последние века часто смещался в сторону механической и титанической конструкции — Левиафана. Крестьянский Логос Диониса, традиционно угнетаемый государственной аристократией, что стало особенно болезненным в ходе дворянской модернизации и финального закрепощения крестьян в помещичьем строе, со своей стороны оказался невольным союзником тех сил, которые в начале ХХ века привели российскую государственность к крушению, хотя позднее пролетарско-технократическая и урбанистическая идеология большевиков расправилась и с самим крестьянством. Поэтому в тот период, когда собственно и происходило формирование софиологии, противоречия между народом и государством содействовали и падению монархии, и почти полному уничтожению русского крестьянства. Приход к власти большевиков, носителей духа титанизма и Логоса Кибелы в его агрессивной и наступательной форме, резко прервал становление софиологии и соответственно русского Логоса, подменив и государство, и народ параноидальными абстракциями марксизма, сформулированными в контексте иной — западноевропейской — идентичности с ее особым историалом. Гносеологический расизм большевиков заключался в том, что они исходили из догматической убежденности в универсальности исторического прогресса, повторяющего опыт западноевропейских обществ эпохи Модерна, отвергая любую самобытность и уникальность как идентичности, так и историалов других народов — и прежде всего русского. В таких условиях доминации радикального западничества и Модерна в их коммунистической версии прошла значительная часть ХХ века, и это создало условия, заведомо несовместимые с попытками утвердить русский Логос на основании русского экзистенциального горизонта. Сам русский Дазайн был подавлен и догматически упразднен в советскую эпоху, что полностью блокировало и даже ставило вне закона саму стихию русской мысли. Не могла она полноценно развиваться и в русской эмиграции, где дореволюционные инспирации через несколько десятилетий угасли в отчуждающих условиях изгнания, а русская диаспора не смогла стать животворной средой не только для становления и развития софиолгии, но даже для сохранения тех импульсов, которые еще жили в первом поколении русских философов, историков и теологов, насильственно изгнанных большевиками из России. Для русского Логоса принципиальным фактором была прямая связь с самой стихией русской Земли, с экзистенциальным горизонтом в его прямой — географической и этнографической — феноменологии. Оторвавшись от корней, русская мысль в эмиграции зачахла, а в самой России в то же самое время она была упразднена большевистской и идейно русофобской диктатурой. Таким образом, с 20-х годов ХХ века до конца СССР и в России, и в русской эмиграции становление русского Логоса было искусственно прервано. Это полностью обесценивает советский период с точки зрения философии и культуры в целом, так как в контексте радикальной пролетарской цензуры, основанной на жесткой доминации Логоса Кибелы, ничего русского — ни державного, ни народного — появиться просто не могло. В лучшем случае эти были фрагментарные примеры русского прочтения коммунизма, при этом так и не сложившиеся в последовательную и параллельную официальному дискурсу национал-большевистскую идеологию.

Не стала софиология и ее дальнейшее развитие в центре внимания и в постсоветский период, когда для русского Логоса открылись новые перспективы — упразднение коммунистической цензуры позволяло снова обратиться к поиску русской идентичности. Однако почти сразу же коммунистическая диктатура сменилась либеральной, также основанной на Логосе Кибелы и столь же русофобской, как и большевистская. Патриотическая оппозиция в 90-е годы потерпела ряд чувствительных поражений и не смогла организоваться ни политически, ни идеологически, ни структурно. В парламенте она была представлена двумя управляемыми либеральными Кремлем симулякрами — КПРФ и ЛДПР, а в общественном контексте патриоты не смогли реорганизоваться, будучи раздираемыми противоречиями между лидерами, недееспособными партиями и движениями, и потоками иррелевантных, часто откровенно гротескных и эксцентричных теорий, утративших всякую связь с полноценной интеллектуальной традицией, которая в русском обществе серебряного века только начинала складываться и, в свою очередь, была полна не додуманных обрывков мыслей, поспешных выводов и случайных отклонений. Связь постсоветского общества с серебряным веком, в свою очередь, была полностью утрачена, и десятилетия советской идеологии, а также прагматически ориентированное советское образование, в котором классическая составляющая была сведена к минимуму, лишали позднесоветских людей самой возможности адекватного прочтения русской философии, брутально прерванный в момент своего первичного и еще очень неуверенного и хрупкого становления. Либералы-западники, захватившие в 90-е власть, со своей стороны приложили не мало усилий для маргинализации культуры серебряного века, а новые проявления славянофильства и левого народничества, обозначенные в контексте антилиберальной патриотической оппозиции, либералы заклеймили как «красно-коричневых». Наиболее проницательные либеральные авторы, такие как Александр Эткинд, прекрасно осознавали полную несовместимость культуры серебряного века с его экзальтацией русского начала с прозападным модернистским либерализмом, поспешив демонизировать не только «красно-коричневых» 90-х годов, но и основных символических деятелей и мыслителей серебряного века. Книга А.Эткинда, посвященная серебряному веку «Хлыст»[1], была задумана как окончательный приговор «иррациональной», «мракобесной», «сектантской», «извращенной» и «антисемитской» культуре, сложившейся накануне 1917 года в России. В глазах прозападных либералов, как и ранее в учении большевиков, существовал только один универсальный пусть развития — западный, кульминацией которого была глобализация и победа капиталистического лагеря в «холодной войне». Все остальное выглядело как отставание и бессмысленное упорство, лишь тормозящее «прогресс». Поэтому русский Логос или русский Дазайн выглядели в глазах либералов исторической помехой и выражением «отсталости» и «невежества» общества, упрямо сопротивляющегося «благам глобализации», мирового гражданского общества, основанного на космополитизме, индивидуализме и «свободе». Для либералов все, что могло в той или иной мере препятствовать гегемонии, было враждебным и подлежало подавлению, маргинализации и, в конце концов, уничтожению, только иными методами, нежели это делали большевики — не с опорой на прямое насилие, а через дискредитацию в подконтрольных либералам СМИ, вытеснение из образовательной сферы, экономическое давление и т.д. В 90-е годы восстановления органической связи с предреволюционной эпохой не произошло. Серебряный век остался мертвым музейным памятником, прочтение которого было либо случайно, либо (как у Эткинда) тенденциозно, а софиология воспринималась как одно из маргинальных течений русской религиозной философии, слишком непонятной для широкой публики, сомнительной для холодной церковной догматики и подозрительной в силу своего традиционализма, мистицизма и русскости для правивших либералов. Показательно, что и в патриотической оппозиции полноценного интереса к серебряному веку и интенсивным поискам русского Логоса также не пробудилось, а отторжение либерализма представляло собой не экстатическую ангажированность разработкой альтернативного проекта будущего, а, скорее, лишенное всякого энтузиазма пассивное, ворчливое неодобрение. Чаще всего либеральным реформам противопоставлялась совершенно безответственная советская ностальгия, а в случае правых еще более искусственная и беспомощная идеализация дореволюционной эпохи.

В любом случае в 90-е годы, когда коммунистическая власть рухнула, органичного и естественного возврата, отчасти намечавшегося в конце 80-х годов, пока «перестройка» еще не приобрела жестко либерального курса, к проблематике серебряного века и к возрождению прерванной традиции становления русского Логоса не произошло.

Принципиально не изменилась ситуация и после прихода к власти Владимира Путина. Хотя отныне ценность суверенитета была утверждена, а наиболее агрессивные либералы от решающего влияния на политику были отстранены, сфера русского Логоса — даже в контексте государства, где изменение, привнесенные Путиным, были наиболее значительны — осталась совершенно не затронутой. Путин не предложил никакой оформленной государственной идеи и тем более идеологии. Все ограничилось лишь фрагментарными и бессистемными лозунгами и указаниями на «стратегию развития», которой так и не было создано. Еще хуже дело обстояло с народом и его Логосом, поскольку обществу и его состоянию Путин уделял намного меньше внимания, нежели государству и геополитике. Возможно, в этом сказался социокультурный профиль самого Путина, который понимал и адекватно реагировал на самые прямые и материальные импульсы и вызовы, но был совершенно чужд философской проблематике, представляющейся ему, видимо, иррелевантной перед лицом практических и технических задач. Реализм как философия, содержащий в себе определенную долю практического и прагматического «национализма» (на уровне рационального расчета национальных интересов суверенного государства), полностью исчерпывает взгляды Путина, но даже этот реализм и его принципы не были ясно сформулированы, и доминирующей парадигмой в образовании оставался либерализм. Интуитивно Путин тяготеет к реалистскому консерватизму, но эта модель вообще не имеет никакого отношения к русскому Логосу — ни государственному, ни народному, и в качестве Третьей политической теории[2] соответствует европейскому Модерну, а следовательно, Логосу Кибелы. Но Путин даже реализму не придает статуса доминирующей идеологии, ограничившись фрагментарными и обрывочными высказываниями, полностью сводимыми к той двойственности, которая заключена в цезаризме, что при всех отличиях его правления от 90-х, оставляет либерализм и, соответственно, гегемонию основной силой и в 2000-е годы.

Соответственно, не произошло качественного обращения к русскому Логосу и в последней продолжающейся в настоящее время исторической фазе. Культура, образование и идеология по-прежнему остаются ориентированными на Запад и отражают постмодернистский и техноцентрический стиль, а софиологии и серебряному веку уделяется столь мало внимания, что даже либералы прекратили их критику, добившись успешной и полной маргинализации этой проблематики.

Если учесть ноологический обзор последнего столетия русской истории, мы видим, что становление русского Логоса в его глубинном народном измерении, а также в высотах исихастской метафизики, что и было отражено в софиологии серебряного века, было радикально прервано в 1917 году, и вплоть до настоящего времени, несмотря на существенную коррекцию политики Путина от экстремистского либерализма 90-х в сторону цезаризма, ситуация остается в том же положении: никто не ищет русского Логоса, никто всерьез не озабочен русской идентичностью, никто не пытается восстановить органические связи с последним свободным и самобытным (хотя и относительно) периодом русского историала, когда эти поиски велись. То, что за падением коммунизма последовала эпоха либеральной и столь же русофобской диктатуры, не изжитая вплоть до настоящего времени (а цезаризм, как мы видели, и не является, и не может являться полноценной альтернативой гегемонии , и лишь откладывает ее окончательный триумф), стало фатальным для русской идентичности. Хотя государство и его суверенитет Путиным были спасены, а геополитически Россия отчасти восстановила свои позиции, в отношении возрождения русской идентичности и возобновления поиска русского Логоса (а следовательно, развития софиологии) ситуация принципиально не поменялась. Более того, в критический и момент государственного переворота на Украине, за которым последовало воссоединение с Крымом, восстание Донбасса и начало Русской Весны, Путин резко остановил процессы пробуждения народного исторического самосознания, которое объективно наметилось вместе с актуализацией темы русского мира и Новороссии, а также с очередным витком противостояния с Западом, приобретающего все более явно цивилизационный характер. Именно весной-летом 2014 года Путин был как никогда близок к преодолению цезаризма и его внутренних компромиссов, и в одном из своих телевыступлений он даже прямо упомянул «русский мир» и заговорил о «русской цивилизации» и об исторической миссии России. Но за этими декларациями не последовало ни геополитических шагов, ни идеологических или институциональных решений, ни малейших попыток уделить должное внимание русской идентичности. Напротив, как только Путин подошел вплотную к границе цезаризма, максимально приблизившись к области контргегемонии, — в ее актуальном многополярном и пока еще весьма приблизительном (популистском) выражении, — его ближайшее окружение (состоящее почти исключительно из представителей шестой колонны или полностью безыдейных технократов) не просто дезавуировало этот дискурс, но предприняло все усилия для того, чтобы повернуть ситуацию в Новороссии в обратную сторону, поскольку продолжение и развитие Русской Весны неминуемо должно было бы повлечь за собой необратимые изменения во всей структуре русского общества, а это означало было окончательный отказ от либеральной парадигмы и соответственно потерю либералами контроля над наиболее жизненно важными сторонами русского общества и русской государственности.

Все это и предопределяет семантику того момента, в котором находится сейчас русский историал. Условий для поиска русского Логоса и пробуждения русской идентичности в настоящее время нет никаких, и несмотря на реализм Путина, русское общество по прежнему остается под решающим воздействием Логоса Кибелы, который в целом — кроме наиболее глубинного матриархально-архаического (доиндоевропейского и дотуранского) измерения — глубоко чужд русскому экзистенциальному горизонту. Целое столетие русское государство лишено своей аполлонической вертикали (с опорой на русский византизм, симфонию властей, миссию катехона и «политический исихазм), а русский народ с его Логосом Диониса и крестьянским мировоззрением Царства Земли догматически заменен искусственным конструктом урбанизированного — вначале пролетаризированного, затем либерально индивидуализированного — общества. Русское начало в обоих своих выражениях столетие страдает и умирает, и не смотря на идеологическую смену оформления той силы, которая вступает на разных тапах его палачом и убийцей, именно эта политическая элита, неизменно действующая под эгидой титанизма, материализма, «прогрессизма», западничества и модернизации, то есть от имени Логоса Кибелы, сохраняет в русском обществе свои доминирующие позиции, подавляя любые попытки пробуждения и обращения к проблематики аутентичного русского Логоса.

Дилемма будущего

Открытость будущего в такой ситуации означает следующее:

• либо русская идентичность, и так являющая предельно ослабленной и подавленной, будет окончательно упразднена, что станет логическим следствием продолжения либерального влияния, лишь скорректированного, но далеко не упраздненного цезаризмом Путина, на российское общество,
• либо русский экзистенциальный горизонт пробудится и перед лицом надвигающегося конца России совершит финальное усилие по утверждению своего Логоса.

Оба этих пути являются открытыми и равновозможными, поскольку русский историал содержит в самом себе оба семантических вектора. При этом важно обратить внимание на то, что перспектива окончательного упразднения русского начала и краха русской цивилизации вытекает не из внутренних факторов его структуры, а под давлением чисто внешних исторических, идеологических и ноологических сил. Русский Логос государства и народа, а также их диалог и диалектика их отношений далеко не исчерпаны. Более того, русское общество лишь сто лет назад приблизилось вплотную к созданию самостоятельной философии и полноценному оформлению русского Логоса, то есть к Ausdruck-стадии проявления русского начала. При всей значимости и яркости русской истории, ничем не уступающей истории других народов и цивилизаций, в вопросе становления русского субъекта, его самосознания и построения вокруг него полноценной и развитой интеллектуальной и философской культуры, русский народ находится в ранней стадии, сопоставимой с переходом от юности к зрелости и взрослению. Данилевский и Ламанский совершенно справедливо считали русских и, шире, славян «юными народами», которым только еще предстоит сказать свое слово в концерте цивилизаций и культур. Поэтому тот кризис, в котором русские оказались сто лет назад, не является признаком исчерпанности их историала или цивилизационной усталости. Становление русского Логоса было прервано насильственно и искусственно: это не признак дряхления и естественной смерти от старости, это акт агрессивного насилия над молодым и здоровым существом, только начинающим жить. Это похищение, насилие, пытки и попытка убийства юного субъекта, а не тихое угасание отжившего своего старика. Сенильное слабоумие брежневской эпохи было осенью большевизма, а к русскому началу имело отношение весьма косвенное. Это же справедливо и применительно к агонии горбачевской перестройки и сменившей ее эре либерального гниения. Все эти процессы аффектировали искусственные конструкции, насильно возведенные над органическим целым русского народа, но не его самого. Поэтому в контексте самой русской стихии ее возможности далеко не исчерпаны и не растрачены. В каком-то смысле русские вообще еще пока не вступили в полной мере в стадию своего расцвета. Поэтому Царство Земли представляет собой не ностальгический идеал прошлого, но эсхатологическую мессианскую волю, проект, обращенный в будущее. Той вечности, которой тайно живет русский народ, еще никогда в полной мере не было. Она может и должна быть воплощена в кульминационной фазе русской истории, как ее завершение и исполнение, как ее закономерный финал. Поэтому у русского народа есть внутренний потенциал для принятия русского решения о русском будущем. А следовательно, Логос Софии вполне может стать снова путеводной звездой русской мысли и началом русской философии, если ей суждено в конце концов состояться, то есть если русский Дазайн примет необратимое решение экзистировать аутентично.

Но при всей искусственности агрессия чуждой силы против русской сущности, оказавшейся покоренной, раздавленной и порабощенной Логосом Кибелы, не является легко устранимым препятствием. Западники и модернисты как в большевистском, так и в либеральном оформлении сумели нанести по русскому народу сокрушительный удар. Религиозная составляющая в течении столетия была существенно ослаблена и видоизменена, чему предшествовали трагические события русского раскола XVII века и весь Синодальный период. Подъем дворянства серьезно видоизменил сруктуру русской аристократии, а большевики практически истребили ее до основания (кроме последних остатков, спасшихся в эмиграции). Русское крестьянство, претерпевшее колоссальные страдания в эпоху крепостничества, большевиками было практически уничтожено, а раскулачивание, пролетаризация села и урбанизация стали необратимым ударом по всем аспектам народной жизни и культуры, сохранявшимся относительно нетронутыми в добольшевистский период. Либералы в 90-е годы, как проводники глобальной гегемонии, продолжили антирусскую политику, а цезаризм Путина лишь несколько притормозил ее, восстановив частично суверенитет России, но не обозначив ясно и недвусмысленно вектора контргегемонии и не сделав решающих шагов в сторону возрождения русской идентичности и поиска русского Логоса. При этом гибель деревни продолжавшаяся и в позднесоветский период (особенно в эпоху правления Хрущева), и при либералах в 90-е, не была она остановлена и при Путине. Цезаризм и реализм Путина также далеко не достаточны для возрождения полноценного государственного Логоса. Поэтому в целом посторонние влияния и разрушительное господство откровенно русофобской элиты, правящей России в течении столетия, нанесли русской идентичности огромный вред — вплоть до массового геноцида как аристократии, так и крестьянства, составляющего ядро русского народа, его ось и его субъекта. Поэтому в настоящее время русские находятся в довольно плачевном положении, и хотя потенциал русского историала далеко не исчерпан, слабость русского начала настолько велика, а продолжающееся господство отчужденных элит настолько устойчиво, что мы не можем исключать возможности нашей необратимой гибели. Более того, если политический курс останется неизменным и тем более если он снова вернется к парадигме 90-е (что прочти и произошло в период президентства Дмитрия Медведева), то эта гибель станет наиболее вероятным исходом, который может предотвратить лишь нечто непредвиденное и не включенное в инерциальный сценарий развития событий.

В целом же мы имеем два семантических вектора русского будущего, продолжающего или завершающего русский историал. Мы можем описать в самых общих чертах структуру каждого из этих сценариев, воздержавшись от оценок того, какой из них является наиболее вероятным. Русский Дазайн может в данной ситуации принять решение — начать ли экзистировать аутентично или продолжать экзистировать неаутентично, то есть обратиться ли к своему внутреннему и глубинному ядру, к своему «Я» и своему Логосу, или довольствоваться симулякром сознания и культуры, окончательно растворившись в механическом функционировании постмодернистской версии западно-глобалистского das Man и полностью приняв законы гегемонии.

Точно также можно представить себе финал Элевсинской мистерии: драматизм ее проживания через русский историал может завершиться финальным преображением и триумфом, метафизическим видéнием и раскрытием тайны возрожденного зерна, но может произойти и нечто обратное — русский субъект остановится у последней черты перед моментом своего нового рождения и впав в оцепенение рухнет в бездны. Если бы такого риска в истории народа-богоносца не существовало бы, все его историческое бытие было бы условностью или игрой механических сил рока. Только там, где есть опасность потерять все, открывается возможность приобрести все — больше, чем все — золотой венец Софии.

В этой связи мы можем лучше понять историческое значение правления Путина и характер того перехода, который в нем воплощен. Двойственность Путина состоит в том, что сам по себе он не принимает никакого фундаментального онтологического Решения и более того не дает его принять, что и составляет сущность цезаризма, который, с одной стороны противостоит гегемонии, объективно играя на руку контргегемонии, но при этом не поддерживает и не институционализирует контргегемонию, а в некоторых случаях и прямо препятствует ей, допуская в общество некоторые аспекты гегемонии, не представляющие прямой угрозы для непосредственной власти национальной администрации и личной власти главной фигуры цезаризма. Однако само его отклонение от глобалистски-либерального курса 90-х уже создает объективную предпосылку для такого Решения, поскольку оно релятивизирует либеральные догмы, а соответственно гегемонию, и намекает на возможность альтернативы. Это ведет к моменту финального Решения, которое и предстоит сделать русскому Дазайну. Этот шанс обеспечивает Путин, подводя к эсхатологической развилке — к русскому быть или не быть. Но особенность Путина в том, что он не может и не хочет принимать Решения сам, выступая как двойственная фигура, ставящая народ на грань Решения, но отказывающаяся его принимать и препятствующая самим своим существованием, чтобы акт этого Решения состоялся. Путин не дает ни вернуться в 90-е, ни совершить необратимый шаг в русское будущее — в направлении русского Логоса. Сохранение его у власти и продолжение его стратегии исключает возможность Решения, откладывая его до того момента, пока легитимность самого Путина полностью иссякнет, и сам он — политически или физически — перестанет играть главную роль в государстве и обществе, а вместе с этим в прошлое уйдет и эпоха цезаризма. Решение будет приниматься после Путина, тогда как миссия самого Путина сводится к тому, чтобы подвести народ и государство вплотную к этому историческому и семантическому моменту. При этом русский Дазайн не сможет уклониться на сей раз от принятия этого Решения, поскольку путинский реализм настолько обострил противостояние с гегемонией, что ресурсы инерциального сценария исчерпаны и вопрос о судьбе России, народа, государства и Логоса будет поставлен вопреки нежеланию или неготовности власти и общества к его постановке. В этом и состоит «история будущего»: выбор неизбежен и не предполагает дальнейшей оттяжки. После Путина его придется сделать окончательно — в ту или иную сторону.

Русские исчезают, если гегемония победит

Одним из возможных сценариев в эпоху, последующую за Путиным, будет согласие государства и общества, то есть русского начала в целом с основным вектором гегемонии и обращение на новом витке к либеральной парадигме. При том, что в некоторых аспектах Путин гегемонии противостоял и ее влияние на российское общество ограничивал, в других, напротив, он сохранил ее в полной мере и даже способствовала укреплению и расширению. Так в экономике, образовании, культуре и науке либерализм по прежнему занимает в путинский период ключевые позиции, и в этих сферах Путин передал инициативу представителям шестой колонны, либералам-западникам, по прагматическим соображениям признавшим правила путинского цезаризма. Возможно, для Путина это было своего рода маскировкой политики по укреплению суверенитета, основным направлением которой было усиление обороноспособности страны и проведение независимого геополитического курса. По логике Петра I Путин, вероятно, считает, что укрепление мощи российского государства невозможно без западных технологий, что и обуславливает сохранение либералов, тесно связанных с Западом, на ряде ключевых постов в обществе и государстве. Но если в случае Путина это может быть в целом управляемой стратегией, обеспеченной масштабом его личной власти, основанной на патриотической легитимности, то в другом случае это легко может привести к возврату в 90-е. Пример этого мы видели в период правления Медведева, который, будучи доверенным лицом и сподвижником Путина, за четыре года пребывания у власти (хотя и под контролем Путина) едва не восстановил в России всевластие либералов, которое даже при желании он не смог бы ограничивать в силу невысокого авторитета и отсутствия патриотической составляющей в самом своем образе. Поэтому даже сторонники «второго срока Медведева» делали ставку не на него самого, а на возможность устранения от власти Путина и завершения цикла цезаризма, а сам Медведев явно отправился бы в политическое небытие сразу вслед за Путиным, поскольку либеральная демократия основана на постоянной ротации руководящих кадров, подбираемых и тестируемых гегемонией, готовой в любой момент сменить их на новые — более соответствующие требованиям очередного витка «развития» и «прогресса».

Таким образом, вполне можно представить себе, что после Путина в России власть снова окажется в руках либеральной элиты, которая начнет новый цикл подчинения России гегемонии, продолжая стратегию 90-х. Однако это будет возможно лишь в том случае, если русский Дазайн сделает фундаментальное эсхатологическое и необратимое — окончательное — Решение — Решение не быть, то есть экзистировать неаутентично, согласившись на власть das Man, некой прогрессистской западнической либеральной «самоочевидности», устанавливающей свои законы и правила — под эгидой «прогресса», «демократии», «свободы», «прав человека», «технического совершенствования» и «глобализации». В этом случае русские не просто откажутся от своей русскости, от русского Дазайна, но в целом необратимо утратят саму возможность быть, поскольку сегодня Запад, задающий образцы гегемонии, сам находится в стадии смены человечества постчеловечеством, то есть такой цивилизацией, в которой техническое начало было неразрывно слито с человечеством, ценой чего станет неминуемая утрата Dasein’а — любого, как русского, так и нерусского. Дело в том, что Запад уже принял то Решение, которое русским только еще предстоит принять, выбрав радикально и необратимо — небытие, отказ от человеческой экзистенции, рывок к новой онтологии и согласие на замещение человека постгуманистскими вариантами — Искусственным Интеллектом, киборгами, роботами, мутантами, химерами и т.д. Гегемония не просто использует технику для установления планетарной власти глобалистской капиталистической элиты. Гегемония и есть финальный триумф техники, окончательное подчиняющей себе жизнь и человечество[3]. В этом и состоит последнее слово титанизма, победившего в Модерне и окончательно утвердившегося в Постмодерне. Машину от человека отличает Dasein, который — пока он есть (da ist) — способен принять Решение (Entscheideung) быть собой (Selbst) или быть не собой (das Man), при этом выбор быть не собой и есть замещение человеческого бытия автоматом. Автоматизм и доминация техники составляют основу гипохтонической материалистической идеологии Великой Матери, и сам Логос Кибелы уже несет в себе триумф механического над органическим. Так Капитал, как ядро буржуазной системы, представляет собой субъект-автомат, превращающий всякий труд в абстрактный труд, а всякую стоимость — в меновую, что уже само по себе есть шаг в сторону цивилизации роботов. Более того, концепт пролетариата и призван описать «человеческого робота», имеющего единственное измерение способность к механическому труду. Вся модернизация в целом основана на отчуждении и приведении человеческого бытия к экономическому измерению. Дворянская модернизация в России, которая была основана на закрепощении крестьянства и их превращении в инструмент и товар, была восточно-европейской разновидностью роботизации в ее ранней стадии. Полная замена пролетариата роботами не представляет собой радикального сдвига, поскольку человек общества Модерна (как коммунистического, так и либерального, и даже националистического) уже есть робот, полностью сводящийся к своему производственному или менеджерскому функционалу. Поэтому окончательное замещение людей-роботов просто роботами не представляет собой качественного скачка, но является лишь логическим продолжением уже состоявшихся и укрепившихся тенденций. В таком замещении современный человек не утрачивает ничего, кроме Dasein’а, о котором в большинстве случаев он и так не подозревает, или «души», которая в науке Модерна считается «средневековым предрассудком» (мистифицированной версией механической, биохимической «психики»). Dasein определяется отношением к смерти (Sein-zum-Tode). Так как смерть для современного человека не является ни проблемой, ни переходом (переходить некуда), ни тем более ценностью, то утрачивая отношение к ней, такой человек ничего не теряет, и только напротив — приобретает, избавившись от угрозы чистой негативности. Отсюда логическое требование физического бессмертия, которое легко представимо в том случае, если мы доведем метафору машины до логического предела — машина бессмертна, поскольку ее индивидуальное существование не является единственным, а ее схема, серийное производство и будущее самосовершенствование в условиях создания роботами новых более совершенных роботов являются путем к реализации бесконечного материального наличия. Преодолевая смерть в области телесного наличия, человек утрачивает Dasein и «душу», приобретая взамен «бессмертие». Но после этого он уже не может сделать обратного шага: переход от человека к машине — шаг необратимый. Для либеральной идеологии это очередной виток эволюции видов, сопоставимый со становлением животного человеком.

Параллельно усовершенствованию человека с помощью техники, вплоть до достижения бессмертия и переноса содержания индивидуального сознания на новые носители, происходит и развитие сильного Искусственного Интеллекта, который в довольно близком будущем не просто сравнится по своей эффективности с человеческим (момент Сингулярности), но и в превзойдет его. Искусственный интеллект как и постчеловеческий робот (киборг, андроид и т.д.) также не имеет Dasein’а. Но для того, чтобы передать ему парадигмальную власть, человеческий Dasein должен принять соответствующее Решение, отказавшись от воли к бытию и от самого себя (Selbst) в пользу трансгрессии и das Man’а.

Либерализм как идеология состоит в освобождении от всех форм коллективной идентичности. На первом этапе — в эпоху протестантизма — это освобождение от католической Церкви и право человека самому выбирать себе Церковь или даже создавать новую секту или деноминацию. Позднее человек освобождается и от других форм коллективной идентичности — сословной при переходе к капиталистическому обществу и национальной, когда национальное государство замещается гражданским обществом и наднациональной политией (примером чего является современной Евросоюз). Параллельно этому либералы настаивают и на освобождении от классовой идентичности, на чем настаивает также современный, но не столь «прогрессивный», коммунизм. Следующий этап освобождения от коллективной идентичности — упразднение гендера, что составляют главную цель современных либералов, продвигающих легализацию однополых браков и свободную смену пола, который как ранее религия, профессия, гражданство и т.д., также становится вопросом индивидуального выбора. Последним шагом в таком освобождении становится опциональность принадлежности к человеческому роду, который также является формой коллективной идентичности. Это и есть завершение либерализма и победа идеологии трансгуманизма. Либерализм неуклонно и последовательно ведет именно к такой перспективе, и в пользу такого упразднения Dasein’а западная цивилизация уже сделала свой выбор.

Если русский Дазайн после Путина примет либерализм, трансгуманизм станет судьбой русского общества, которое перестанет быть не только русским, но и человеческим. Однако чтобы этот сценарий состоялся, необходим выбор Дазайна, без которого все технические процессы развития, даже внешне выглядящие как нечто фатальное и необратимое, не смогут полностью заместить собой бытия народа, человека и подчинить себе его историал. Как и в случае с продажей души дьяволу, выбор либерализма, постгуманизма и гегемонии должен быть сделан осознанно и свободно. В этом проявляется глубинная метафизическая природа человека — его экзистенциальное достоинство — как личное, так и эйдетическое (видовое).

Тем не менее в силу слабости русского Дазайна и силы правящей либеральной прозападной элиты такое решение может быть принято. Но в любом случае это станет следствием свободного выбора, который зависит не от ресурсов и не от глубины самосознания, а от более фундаментального онтологического измерения самого русского начала. В оптике православной эсхатологии это вопрос об отношении к Антихристу, который всегда может быть решен двояко — либо через его принятие, либо через его отвержение, причем не зависимо от давления, увещеваний, соблазном и угроз, а также от трагических последствий, которые за таким выбором (прежде всего за отказом признания легитимности власти Антихриста) последуют.

Русские утверждают себя перед концом времен

Вторая возможность русского будущего состоит в том, что русский Дазайн выберет возможность экзистировать аутентично, то есть быть самим собой и утвердить в финальной форме русский Логос. Такое Решение представляло бы собой принятия функций субъекта, который основывается на полностью независимой воле и полностью независимой мысли. В русским историале на всем протяжении мы сталкивались с двум версиями русского субъекта — аполлонической в случае государства и дионисийской в случае народа. В эпоху подъема разночинцев и особенно в форме софиологии (от В.Соловьева до П.Флоренского и С. Булгакова) дионисийский Логос народа возвысился до аполлонической (платонической) вертикали, подготовив основания для эсхатологического синтеза, в котором Царство Земли не оказывалось в оппозиции трансцендентному государственному Логосу, но вступало с ним интенсивный световой союз. Фактически такой поворот предвосхищал полноценное рождение русской философии, на основании которой можно было бы возводить финальную структуру пробужденного и проявляющего свою экзистенциальную глубину русского начала в форме творения нового социально-политического и культурного типа. Именно в этот момент органический процесс был прерван вторжением агрессивных носителей русофобского механически отчужденного большевизма, нанесшего по росткам русского будущего непоправимый удар, от которого народ не может оправиться в течении столетия.

После конца коммунизма функции подавления русского начала взяла на себя либеральная глобалистская элита, ставшая основной правящей группировки, сплотившейся вокруг Ельцина, в 90-е. Отныне именно глобальный капитализм выступал в роли главного антагониста русского Логоса, препятствуя самой возможности даже приблизительной постановки вопроса о нем. Софиология и фундаментальные выводы серебряного века, представляющие собой резюме русского историала, оказались на периферии внимания, а сама стихия русской жизни демонизирована и осмеяна перед лицом «прогресса» и западных обществ, взятых за образец.

Путин, придя к власти, принципиально релятивизировал либерализм, казавшийся в 90-е не вопросом выбора, а заведомо предопределенной судьбой, единственным возможным будущим. Но к русскому Логосу не обратился. Тем не менее он, как мы видели, сделал такое обращение возможным, обозначив тем самым вероятный конец столетнего гипноза, сковавшего движение русской воли и русской мысли, то есть процесс обретения русскими своей субъектности. Эта намеченная субъектность представляет собой софийный субъект. Такой софийный субъект с необходимостью должен выводить свою волю и свою мысль не из какой-то предшествующей ему воли и не из какой-то заимствованной извне мысли: полноценная субъектность в качестве своего основания может иметь лишь (предсубъектную, апофатическую) бездну, поскольку в противном случае это будет не субъектность, а объектность — воля будет чьей-то еще, а мысль — принадлежать кому-то иному, то есть другому субъекту. Поэтому русский субъект должен опираться в своем волении на абсолютно свободный выбор, не опирающийся ни на какие гарантии или предписания, а мысль его должна уходить корнями в стихию безумия, поскольку в противном случае она представляла бы собой заимствование или повторение, безопасное, но в то же время делающее мысль отчужденной программой внешнего оператора, а самого субъекта — лишь механизмом. Тема Софии у гностиков была изначально сопряжена с риском, трагедией и даже относительным антиномизмом[4], что подчеркивало ее глубоко проблематичную природу. Софиология и софийный субъект, таким образом, содержат в себе колоссальный метафизический риск. Но именно он и является главным и неизбежным условием рождения русского субъекта и русского Логоса. Путин сделал появление такого субъекта возможным, но оставил выбор открытым, не приняв Решения как такового. В случае выбора аутентичного экзистирования, обращенного к русскому бытию и русской смерти напрямую, не отводя глаз, мы станем после Путина свидетелями пробуждения последнего русского «Я», почти сформировавшегося и пробудившегося в серебряном веке, но оказавшимся замкнутым в историческом каземате в течении ста лет. Это «Я» должно полностью взорвать все существующие по инерции истины, структуры, установки, достоверности и институты, ликвидировать непробужденное функционирование das Man, необратимо и тотально уничтожить либерализм во всех его проявлениях и осуществить полный демонтаж археомодерна, позволив родиться из чисто архаического ядра русской идентичности особому и полностью самобытному Логосу.

В случае такого выбора ликвидации подлежат все формы западных заимствований и прежде всего радикальное освобождение от парадигм Модерна и Постмодерна, выход за пределы времени и пространства в их «научно-материалистическом» толковании и всеобъемлющее возрождение сакрального начала и Традиции, ставящей в центре не просто признание онтологии вечности, но прямой опыт соприкосновения с ней. В этом случае пробуждение софийного субъекта и станет выполнением эсхатологической миссии, где русский Логос напрямую противопоставит себя планетарному Логосу Антихриста, Логосу Кибелы и сразится с ним в последней битве. Русский историал в его религиозно-мистическом измерении, а также в политико-исторической идеологии русского византизма с центральностью катехона, и был предвосхищением такого выбора, который на практике может сопровождаться расцветом истинного глубинного православия и восстановлением монархии. Важнейшим измерением этого стало бы и триумфальное признание Логоса Диониса в народе, возвратившимся к своим крестьянским корням и к экстатической феноменологии священной русской Земли. Поэтому последующий за выбором аутентичного экзистирования русский проект должен включать в себя

• катехонический русский византизм (священную Империю);
• союз возвышенной православной теологии с народным христианством;
• масштабную демодернизацию и деурбанизацию с возвратом к нормативам и культуре традиционного общества.

Но главным в этом проекте должен стать пробужденный русский субъект, воздвигающий в эсхатологическом рывке живую вертикаль русского Логоса.

Такой Логос с необходимостью будет включать в себя последовательную стратегию контргегемонии, основанную на радикальной деконструкции самой гегемонии во всех ее измерениях — от идеологического и теоретического до практического, а это придаст ему планетарное измерение — поскольку гегемония претендует на универсальность, симметричным ответом на нее может быть только альтернативная универсальность. Универсальность контргегемонии будет основана на признании множественности традиционных цивилизаций, как аспектов Абсолюта, объединяющих усилия для совместного уничтожения глобализма и расползающегося по планете пятна мирового капитала. Подавляющее большинство культур, рассмотренных нами в «Ноомахии», при всем сложнейшем узоре историалов каждой из них, в той или иной степени является сегодня жертвой западного колониализма, расизма, капитализма и либеральной глобализации, что с ноологической точки зрения, является наступлением Логоса Кибелы. Там, где это соответствует органичным процессам развертывания Ноомахии, это не представляет собой значительной проблемы (хотя такие случае, как мы видели, чрезвычайно редки). Но там, где Логос Кибелы насильственным образом свергает альтернативные Логосы без всякого учета особенностей каждого конкретного историала, это представляет собой аномалию и радикальное насилие. Поэтому контргегемония, которая должна быть неразрывно связана с русским Логосом, строится на союзе различных цивилизаций и культур для победы над общим врагом, но с утверждением в каждом случае не какой-то единой метафизической, ноологической, политической, цивилизационной или культурной модели, а своей собственной идентичности, обоснованной всякий раз в структуре историала каждого конкретного народа или каждой конкретной цивилизации. Русский Логос сопрягается с общей семантикой контгегемонии не в том, что навязывает свою структуру в качестве универсальной в противовес западному либерально-капиталистическому и технократическому глобализму, но в том, что предлагает заключить альянс со всеми остальными Логосами, основанными на осознанной и пробужденной субъектности других цивилизаций без признания какой-то одной нормативной модели. Русский Логос заведомо принимает многообразие и исходит из возможности позитивной валоризации иной идентичности — при том условии, что и эта иная идентичность признает право на бытие других Логосов, других экзистенциальных горизонтов и других историалов. Поэтому полноценное возрождение русских — как государства и народа — немыслимо и непредставимо вне радикального отвержения Модерна и западно-центричной картины мира, а также вне признания легитимности многополярного мироустройства.

Если последствия выбора неаутентичного бытия, то есть технократии, либерализма и глобализации, легко можно описать, поскольку такое будущее в целом уже намечено и предвосхищено теми тенденциями, которые наглядно проявлены уже сегодня в западных обществах или в тех обществах, которые преданно и во всем следуют за западными, то внешние выражения и формы выбора аутентичного экзистирования намного менее очевидны, поскольку предполагают глубинную онтологическую революцию — традиционалистскую и консервативную, сакральную и эсхатологическую. В такой ситуации любая детализация будет излишней и гротескной. Намного важнее сосредоточиться на философских и метафизических измерениях подобного выбора, сконцентрироваться на гештальте Софии и на корректной расшифровке русского историала и особенно самой важной и актуальной его части — на серебряном веке и его культуре.

Предвосхищению русского Логоса в русской культуре и философии посвящен отдельный том «Ноомахии»[5], где его общие структуры намечены более объемно и детально. Но с точки зрения русского историала, следует помнить, что исходя из его ноологической структуры мы приближаемся к финальной стадии, которая, однако, представляет собой открытую возможность: русский субъект может родиться, но может и исчезнуть. Принятие этого Решения есть дело только и исключительно русского Дазайна. Быть или не быть русскому Логосу решает только русский народ с опорой на всю полноту своего пространственного и исторического бытия.

Источники

[1] Эткинд А. Хлыст. Секты, литература и революция. М.: Новое литературное обозрение, 1998.

[2] Дугин А.Г. Четвертый Путь. Введение в Четвертую Политическую Теорию.

[3] Юнгер Ф. Г. Совершенство техники. Машина и собственность.

[4] Дугин А.Г. Ноомахия. Три Логоса.

[5] Дугин А.Г. Ноомахия. Образы русской мысли. Блик Софии и Русь Подземная.