Бежали дни, и после того злополучного праздника, окончившегося для меня совсем не радостно, минуло довольно времени. Что тогда случилось со мною на берегу речки, я не ведал: сказывать кому-либо о привидевшемся медведе я убоялся. Не токмо оттого, что не мог пояснить, откуда взялись перед глазами эти образы, но и потому, что верил: засмеют все, коли прознают. И без того жилось мне в дни второго семизимья несладко. Деревенские парнишки особо не докучали своими насмешками, нет, но порою брошенные в мою сторону косые взгляды переворачивали всю душу.
Я чуял себя не таким, как все – ежели и не изгоем, то ущербным существом, и это терзало меня больше всего на свете.
Да еще Лютан, как на грех, будто с цепи сорвался: зачастил к нам на двор, окаянный. Всякий раз являлся он не в духе и непременно требовал чего-то то от отца, ежели тот был дома, то от матери. Я обыкновенно в это время выскальзывал из избы, дабы не попадаться ему лишний раз на глаза. Однажды слыхал я, как он поносил моего отца за то, что тот к сроку не поспел ему обжечь часть посуды. Мне было досадно за отца, но я не решался соваться в беседы взрослых – тем паче, ссоры. А не поспел тогда отец потому, что Леля с Полелей захворали, мать неотлучно была при них, и нам с ним пришлось взять дворовую работу на себя. Отец уходил в гончарню уже ближе к вечеру, но времени не хватало.
Надобно упомянуть, что гончарен у нас в деревне было несколько, но не оттого, что людям являлась постоянная нужда в новой посуде. Глиняная посуда, разумеется, билась и приходила в негодность, однако, помимо нее существовала и деревянная. Тут было иное: у Лютана имелся свой интерес в этом деле.
Глина, что мы добывали на нашей речке, почиталась особенной, потому посуда при обжиге редко трескалась. Тут, само собой, требовались еще и умелые руки гончара, благодаря которому изделия выходили столь долговечными. Из нашей глины отец не токмо посуду изготавливал. Делал он и женские украшения в виде бус и браслетов, а, окромя того, разные игрушки для малых детей.
Однако, старался отец не для себя. Весь готовый товар отдавал он Лютану, а тот всякое лето возил изделия на базар. Пушнину наши мужчины обменивали на муку и зерно, соль и прочую снедь, а вот глиняную утварь Лютан продавал за серебро. Увесистую мошну он привозил с собою с базара – минувшим летом я как раз видал это.
Ежели учесть, что часть серебра он тратил в городе, закупая ценные товары, легко вообразить, сколь увесиста была мошна изначально. При этом, вырученное серебро не почиталось полностью принадлежащим моему отцу. Лютан изымал добрую половину для себя и своих приближенных, сопровождавших его на базар, в качестве своеобразной платы. Оставшееся тратил на приобретение кое-каких товаров по просьбе моего отца. Нынче я мыслю, что он порядком обманывал нашу семью. Моя мать почиталась и вовсе несведущей в этих делах, отец же плохо смыслил в торговом деле и никогда прежде не бывал на базаре. Тем не менее, мать частенько сказывала отцу:
- Тебя, Будай, легко обвести вокруг пальца! Лютан несправедлив к тебе, и меня это тревожит. Он явно обращает все в свою пользу. Сколько серебра он выручает за твой товар, нам неведомо…
- Так , Клёна… - со вздохом соглашался отец. – Но, ежели бы не Лютан, как бы продал я свой товар? Отродясь ведь не бывал в чужих местах. Да и порядки городские мне не известны. Не торговец я – простой ремесленник, потому и полагаться приходится на старейшину и его окружение. Всяко лучше хоть эдак выживать, нежели супротив Лютана идти!
- И то верно, - отворачивалась мать. – Супротив него как пойдешь? Силу и власть он имеет.
Таким образом выходило, что серебра за свои труды мой отец толком и не видывал.
К началу лета подоспело время Лютану с другими мужчинами сызнова на базар ехать. Отец с утра до ночи пропадал в гончарне – надобно было к обозначенному дню подготовить товар. Я помогал ему по мере сил: таскал воду с колодца, чистил инструмент, следил за печью. Однажды, перекусив в полдень захваченной из дому снедью, мы с отцом сели немного передохнуть на солнышке возле гончарни. Как назло, откуда ни возьмись, показался Лютан.
- Чего порты просиживаешь, Будай? – грубо бросил он отцу. – Через два дня нам на базар ехать надобно, а ты мне обещался помимо основного товара два короба бус глиняных да короб игрушек для мальцов! Не ко времени тебе от дела отлынивать!
- Поспею к сроку, Лютан, не серчай! – ответил отец.
- Токмо не поспей! – пригрозил старейшина. – Серебра иначе на этот раз тебе вовсе не видать!
Отец покачал головой:
- Пошто сомневаешься? К завтрашнему вечеру все будет готово.
- К вечеру! Ты, Будай, никак, позабыл порядки наши? Поутру на капище надобно, требы богам принести, милости их испросить перед дальней дорогой. Сквозь дремучий лес ехать не всякий решится – на это благословение Велеса получить следует. А после, на заходе солнца, по обычаю, соберемся всей деревней на общую трапезу. Так али не так?
- Так, - удрученно кивнул отец.
- А коли так – нынче тебе работу заканчивать надобно!
- Поспею…
- Ну, добро, ежели поспеешь. А расписывать товар когда мыслишь?
- Кое-в чем мне Клёна подсобит… сама вызвалась…
- Клёна, значится… м-да, Клёна мастерица писанки разукрашивать! Та токмо недосуг бабе-то в гончарне обретаться! Мало забот у нее?
- Отчего ж мало, - пожал плечами отец. – Здесь она и не бывает почти. Отнес я ей кое-какой товар в избу. Коли по хозяйству управится – мне маленько подсобит. По душе ей роспись-то…
- По душе, молвишь… - задумчиво оглаживая бороду, проговорил Лютан. – В избу, молвишь, товар отнес… ну что ж – гляди у меня! Из гончарни и вовсе высовываться не смей, покуда работу не закончишь!
Лютан перевел суровый взгляд на меня, и я мысленно съежился.
- От Велимира хоть прок какой имеется? – вопросил он.
- Само собой, - закивал отец. – Растет мне добрый помощник. Мы вместе трудимся: он помаленьку к ремеслу привыкает.
- Помаленьку… - передразнил Лютан, скривив лицо. – Нынче другие мальцы на речку отправились, рыбу ловить к завтрашней трапезе. Поди с ними!
И, невзирая на попытки отца протестовать, старейшина поднял руку:
- Там от него больше толку будет. Рыбы довольно надобно: по нашему обычаю, завсегда рыбниками нас в путь-дорогу провожают! Да и с собою снеди захватить придется. Потому не перечь мне, Будай! Пущай сын с мальцами трудится.
Отец едва кивнул мне, и я сорвался с места, стремглав бросившись на речку. Выносить тяжелый взгляд серых, сверкающих недовольством глаз, у меня не доставало сил…
Сколько времени я провел на речке, мне было неведомо, но солнце уже переместилось по небу и начало нещадно светить в спину. Я, стоя на берегу, выпрастывал пойманную рыбу из верши. Ее тут же собирал Смеян, дабы отнести улов своей матери, Ждане, затворившей пироги. Ждане было велено испечь к завтрашней общей трапезе столько рыбников, сколько вместит ее печь, вот та и старалась. Наряду с моей матерью она почиталась одной из лучших стряпух деревни. Вот токмо моей матери не до пирогов нынче было… ведал я, что с самого утра она на иное дело подрядилась.
Задумавшись, я вытащил из верши небольшого, еще живого щурёнка, и по неловкости мой палец попал прямо ему в рот. Щурёнок больно укусил меня своими небольшими, но дюже острыми зубами, и по моей ладони заструилась кровь.
Попытки охладить рану в воде ни к чему не привели, а рвать кусок рубахи мне было жалко, потому я опрометью кинулся к себе на двор. По дороге, к моей великой радости, я не повстречал Лютана, зато столкнулся с Ладиславой, без дела слоняющейся возле своих ворот. Увидав меня, она воскликнула, будто токмо этого и ждала:
- Куда несешься, будто тебя козел боднул?!
И залилась смехом. Ох, я на дух не переносил этот ее издевательский смех! Вступать в беседу с дочкой Лютана я не собирался, потому бросил на ходу:
- К себе на двор! Надобно мне!
- Под ноги гляди! – крикнула мне вослед Ладислава.
Как на грех, я в это же мгновение споткнулся, но не упал. Бросив на девку через плечо ненавидящий взгляд, я поспешил дальше.
На дворе у нас было тихо. Он уже утонул в предвечерней тени, и по вытоптанной земле разгуливали куры вместе с важно вышагивающим петухом.
Петух наш был особенно хорош собою: перья его отливали огненно-алым с примесью золота, будто сам Ярило, бог весеннего солнца и света, коснулся его искрами жаркого пламени. Потому, вестимо, и прозвали мы его Ярошкой. С утра до вечера обходил он свои владения подобно солнцу, держа под надзором вверенное ему птичье царство.
Взлетев на крыльцо, я шмыгнул в прохладные и темные сени. Изба дохнула на меня знакомым запахом дерева, дыма и готовящейся снеди. Сделав пару шагов, я остановился, как вкопанный, потому как неожиданно до меня донесся голос Лютана.
Он говорил как-то непривычно: отрывисто, задыхаясь, хрипло. Тихонько подобравшись к неплотно притворенной двери горницы, я заглянул в щелку…
То, что я увидал, повергло меня в ужас. Жар и холод объяли меня попеременно. Ко мне спиной, возле стола, стоял Лютан, и руки его бессовестно хватали мою мать за разные части тела. Вначале я ничего не понял и зажмурил глаза. Проморгавшись, я осознал, что картина не переменилась. Лютан по-прежнему пытался сгрести мою мать в охапку и усиленно подталкивал в сторону лавки. Говорил он тихо, хрипло – вернее, даже не говорил, а рычал, будто пес, с ворчанием смакующий брошенную кость.
Чуя, как сердце бешено застучало в груди, я затаил дыхание и прислушался.
- Будь покладиста, Клёна! – рычал Лютан, задирая подол одежи моей матери. – А не то Будай живо прознает, какову змею пригрел на груди! Все про свою женушку прознает, все… тогда токмо держись: прибьет тебя от злости, не иначе. А коли нет – так не жить тебе в нашей деревне! По лесам дремучим пойдешь скитаться со своим приблудным, как жена нечестная… тебе наши порядки ведомы!
Мать всхлипнула, сопротивляясь:
- Все равно правды не скроешь! Ведана рано или поздно учует в нем кровь иную...
Лютан скрежетнул зубами:
- Вот когда учует, тогда и потолкуем! А покамест ты меня слушать станешь! Семь зим у нас впереди до последнего обряда… семь зим… а ты и слова никому не молвишь, ежели жалеешь мужа и своего выродка!
- Довольно!
Лютан вдруг отпустил мать, отступил на шаг назад и произнес издевательским голосом:
- Так ты жаждешь открыть все Будаю? Желаешь, чтобы мы собрали совет и клеймили тебя при всем честном народе? Желаешь, чтобы каждый, кто пройдет мимо, кинул в тебя камень? А после с позором тебя и приблудного выгонят из деревни! Будаю до конца дней станут смеяться в глаза… ведь что может быть нелепее, чем обманутый муж? На девках твоих тоже клеймо непутевой матери останется... эх, незавидна будет их судьба… и тогда… тогда ты пожалеешь, что была со мною неласкова!
- Ох… не желаю… не желаю этого… - заплакала мать.
Лютан бросился на нее, как дикий зверь на вожделенную добычу.
- Тогда молчи, молчи, дуреха… моею будешь, покуда я этого хочу… прежде моею не стала… с одним слюбилась, за другого замуж пошла… ничего, значится, нынче я свою возьму… возьму…
Лютан яростно боролся с женским подолом и руками матери, уворачивающейся от его насильных ласк.
- Клёна, будь покладиста… - повторял он. – Дочки ведь у тебя: Леля и Полеля… об них помысли… я и девкам твоим могу сладкое житье-бытье обустроить…
Он злорадно зарычал.
- Окстись, Лютан! Девки малы еще…
- Покамест малы… подрастут со временем…
- Пощади! Не тронь…
- Да не надобны они мне, не пужайся! Ты мне надобна… ты одна… ух, что же ты делаешь со мной, ведьма проклятая…
Голос Лютана осекся, и он жадно хватил губами по шее матери, будто желал ее укусить. От ужаса я не мог вымолвить ни слова, и я не нашел ничего лучше, как просто сбежать. Нырнув в темноту сеней, я выскользнул из дома и застыл на крыльце, как вкопанный.
Кровь капала на дощатые ступени, но я уже позабыл про свою рану. Руки сами собой сжались в кулачки. Надобно, надобно было закричать, чтобы Лютан не трогал мою мать, убирался вон из нашей избы! Но мне не хватило духу произнести хоть слово…
По правде сказать, я толком ничего не уразумел из всего увиденного, но одно смекал наверняка: Лютан – враг моей матери, враг нашей семье, а, значится, и мне! Я возненавидел его в то мгновение пуще прежнего…
Старейшина он али нет – придет время, и я отомщу ему за все! Только для этого мне надобно было набраться сил и получить от Веданы свой знак, чтобы меня почитали настоящим мужчиной. Мужчиной, имеющим свое место в этой жизни…
Покуда я стоял на крыльце, бессильно сжимая кулачки, прошло, вестимо, какое-то время, потому как вскоре Лютан, хлопнув дверью горницы, выскочил из избы. Он налетел на меня, оправляя пояс на рубахе, и совершенно не ожидая быть застигнутым врасплох. В его глазах еще плясали огоньки догорающей страсти. Довольный взгляд, как у насытившегося кота, сменился суровым и жестким.
- Чего шныряешь без дела, щенок?! – бросил он. – Разве не на реке тебе надлежит нынче быть?
Взгляд и голос Лютана всегда действовали на меня угнетающе. Я хотел было что-то возразить, но лишь угрюмо пробормотал:
- Надлежит… но я…
- Вот и ступай, куда следует, бездельник!
Сплюнув себе под ноги, он размашистым шагом направился прочь со двора. Я кинулся в избу, к матери. Она уже как ни в чем не бывало хлопотала возле печки. Повинуясь невольному порыву, я молча подбежал к ней и обхватил руками измятый подол.
- Велимир? – изумилась она. – Ты пошто не в гончарне? А?
- Я… я был там… а Лютан на речку послал, рыбу ловить для завтрашней трапезы… мы с другими мальцами были… вот… щурёнок укусил… кровь течет…
- Где? Ох! Ну как же так… поди сюда, перевяжу… до свадьбы-то заживет… сынок, пойми: ежели и впредь станешь за материнским подолом прятаться от любой царапины… не одарит тебя Ведана знаком – ох, не одарит!
Она притворно покачала головой, будто сокрушалась и поглядела на меня своими серо-зелеными глазами, которые еще недавно были полны слез.
Мне было неловко взглянуть матери в глаза, потому как я боялся, что она прознает, как я подглядывал за ней с Лютаном из сеней. Но мать ничего не смекнула, а проговорила:
- Ну, что еще за напасть? Молви скорее, что тебя мучит: недосуг мне. Да и тебе на речку надобно. Хватятся, небось.
Я вдохнул поглубже и выпалил, избегая отрывать взгляд от пола:
- Лютан… он…
- Что?! – мать вдруг побледнела и схватилась за сердце. – Обидел тебя, никак? Молви, сынок! Молви, как есть!
Она схватила меня за плечи и встряхнула, с беспокойством заглядывая в лицо.
- Нет… не тронул он меня... – я шмыгнул носом от стыда, собираясь соврать. – Но я видал его нынче на дворе… он чего-то про тебя дурное проговорил… и про выродка что-то… и про отца нашего…
- Ох! – мать так и осела на лавку. – Ну, а толком-то ты слыхал чего али нет?
- Не уразумел я…
Мне показалось, что мать с облегчением выдохнула и на несколько мгновений она замолчала. Потом заговорила, быстро, горячо:
- Сынок! Ненаглядный мой, ясноглазый! Не надобно на Лютана зло держать. Он – старейшина, мудрый, сильный. Ему многое дозволено. Мало ли чего он так молвил… повздорили мы немного, вот и все. Он в толк не возьмет, отчего Ведана до сей поры тебя знаком не одарила. Ведь мужчины нашей деревни с рождения получают свой знак али по истечении семи зим. Им легче, нежели тебе: с того дня они начинают сознавать, что им предначертано. Но с тобой все иначе. Ты проходил обряд дважды, и судьба так и не открыла тебе твоего пути. Не горюй! Всему свое время…
- Но отчего Лютан так невзлюбил нас? Отчего он так зол?
Взгляд матери заледенел, и она поднялась со скамьи:
- Ну, все, Велимир! Ступай на реку. Довольно об этом. Да приведи от соседей сестриц: набегались, поди.
Я исполнил наказ матери, но меня душила ненависть к Лютану, и горло сдавливали невыплаканные слезы. По дороге на речку я завернул в знакомую маленькую избенку.
- Дед Нечай! Дед Нечай!
Я влетел в избу старика без стука, хотя ведал, что так не полагается. Тот жил одиноко, и я с самых малых лет повадился к нему бегать. Старик частенько мастерил что-нибудь любопытное али возился по хозяйству: тогда я со всей прытью старался подсобить ему.
Нынче же дед Нечай сидел возле лучины и колупался с рыболовными снастями.
- Отчего на двор нейдешь? На дворе-то светлее!
- Эх-х… внучек… - проскрипел неторопливо тот. – Уж больно ветрено там: спину прохватит… я уж тут… в тепле как-нибудь…
- Так лето на дворе, дед Нечай! Жара стоит!
- Эх-х… мои-то кости старые уж… мне теперича завсегда зябко…
Я подошел ближе и уселся рядом с ним на лавку. Досада на Лютана грызла мою душу, но я не ведал, как это выразить, потому горестно воскликнул:
- Пошто Лютан такой злой, а?! Ты старый, дед Нечай, расскажи!
Тот глянул меня, и в теплом взгляде его проскользнуло горькое понимание.
- Велимир… Лютан – старейшина, оттого слушаться его всем надлежит. Суров он больно, спору нет. Но ему поперек дороги становиться не надобно…
- Ведаю, что старейшина… - буркнул я, в сердцах пнув ножку стола. – А пошто он так с моей мамкой…
- Обидел, никак? – оживился дед Нечай, но не оторвался от своей кропотливой работы. – Сказывай, что стряслось…
- Да я…
Мне было совестно сознаться в том, что я увидал, стоя в сенях. Я зашмыгал носом, как беспомощный малец, и сбивчиво пояснил:
- Ну… повздорили они с Лютаном из-за чего-то… про Ведану что-то толковали и мой знак…
- Вот как? – переспросил дед. – Не пужайся, внучек: одарит еще тебя бабка Ведана знаком. Как есть, одарит…
- Эх, когда же?
- Да как: вот в третий раз к ней отправишься – тогда…
- Так то через семь зим еще будет!
- Ну… семь… но там уж наверняка… по-иному и быть не может!
- Взаправду одарит?
- А то как же. На шее станешь свой знак носить, как все мы, мужчины. Как отец твой носит. Как сам Лютан. Вот тогда и покой в твою душу придет, вестимо…
Посидев еще немного с дедом Нечаем, я побежал на речку, убоявшись, что меня спохватятся. Никому я покамест не решился сказывать про то, что увидал в родном доме, даже отцу. Страшно мне было, что Лютан прибьет его, ежели отец вздумает вступиться за мать. Сильный был старейшина, очень сильный. И невольный страх перед ним перекрывал в моей душе все остальные волнения…