Поскольку я из семьи советского офицера-военного летчика и, как и каждый сын военного летчика, я мечтал быть только военным летчиком, то и готовился к этому с первого дня рождения: изучал только математику и бегал кроссы по 10 км каждый день даже тогда, когда мои одноклассницы предлагали вместо кросса секс, а друзья-пиво.
К концу школы оказалось, что у меня есть медицинский недопуск в летчики. Пошел в экономисты, сдал математику не только своего варианта, но и другие три за всех, кто сидел вокруг, за 30 минут. У всех было отлично. Но в ВУЗе, к сожалению, была бронь от армии. Поэтому, когда в 1997 году эту бронь сняли, я первым пошел в армию, с целью, естественно, в Афган добровольцем.
Но моя невезучесть сработала и тут: из Афгана контингент начали выводить. Слава Богу, батя не подвел: не стал (будучи в огромной должности) за меня просить (от чего офигевали служивые в строевой части) и я оказался в далекой от глаз большого начальства воинской части. Сейчас эта часть называется 102-ая база России в Гюмри (Армения), а тогда - дивизия в городе Ленинакан.
Ни о каком уставе, человечности, морали и этике там даже речи не было. Кто как мог, так и выживал вдали от глаз начальства.
И тут, вдруг, два события: первый карабахский конфликт соседей и, как финал, грандиозное землетрясение, где погибло 20 тыс. населения маленького района (Спитак и Ленинакан) буквально у меня на глазах. Этот снимок сделан с одной точки (вал крепости) за 2 дня до землетрясения и через 2 после. Как говорится, найдите ряд отличий.
Дальше я хочу опубликовать свое эссе к экзамену о ПТСР моему преподавателю Александрову Е.О. Там будет понятно, почему, со временем, я стал психологом:
Самое большое психотравмирующее событие моей жизни произошло во время срочной службы в армии в г. Ленинакан (ныне Гюмри). 7 декабря 1988 года в 11 часов 41 минуту произошло землетрясение силой 9-10 баллов (по 12-бальной шкале), через 4 минуты был сильный афтершок, а затем, в течение месяца, еще более 100 афтершоков.
Как будущему психологу мне бы хотелось рассказать не только о своем состоянии и поведении, но и отметить то, что происходило с окружающими.
За несколько дней до события. В те дни обострялась ситуация между Арменией и Азербайджаном по поводу Нагорного Карабаха. Часто между враждующими толпами выставляли военное оцепление без оружия. За 2-3 дня до землетрясения люди озверели настолько, что сметали оцепления и сходились в рукопашной, применяя все возможные виды оружия, от холодного до огнестрельного. Люди напоминали зверей.
В нашу часть прибыло пополнение. Среди них был узбек из маленького горного поселка, который не знал русского языка. За сутки до землетрясения он начал практически безостановочно говорить фразы, которые запомнил, смотря телевизор, например «Уходя гасите свет», «Экономьте электроэнергию» и т.п.
Животные и птицы, которых в округе было много, орали так, как будто их буквально резали.
Момент события. Наша часть базировалась в старинном замке-крепости находящимся на высоком искусственном валу (в настоящее время там базируется 102-ая российская база). В тот день мой взвод был в наряде по автопарку. По заведенной традиции старослужащие вместо обеда в столовой что-то готовили на одной из стен вала, откуда открывался живописный вид на старинный город Ленинакан (Александрополь, Гюмри), лежащий у подножия горы Арагац (Алагяз). С этой точки просматривалась площадь около 70-100 км.
Кто-то увидел в далеке стену пыли, которая стремительно приближалась от горизонта. Когда волна дошла до города наше сознание повело себя очень необычно. Время словно замедлилось. Очень медленно многометровая волна поднимала здания и медленно опускала уже разломанные дома.
Было ощущение полной деперсонализации. Мы не руководили собой, что-то внутри нас само принимало решения и заставляло двигаться, выбирая только оптимальные направления движения.
Страха и паники не было. Организм полностью блокировал нервную систему.
В сознание мы пришли посреди автопарка, в безопасном месте, вдалеке от зданий и мачт освещения, которые могли нанести нам вред.
По-моему, мы даже не разговаривали между собой, ничего не обсуждали, молча побежали тайными тропами, которыми бегали в самоволку, к детскому садику и школе, которые находились рядом. Как выяснилось, примерно так же поступил весь личный состав батальона. Думаю, что это заслуга советского воспитания.
Весь световой день мы разгребали завалы, вытаскивали детей, организовывали им тепло и питание, проверяли детей по спискам.
Особенно я бы хотел отметить солдата-азербайджанца из моего взвода, который до этого события фанатично ненавидел армян. На завалах он работал так самоотверженно, словно спасал собственную семью.
К ночи детей разобрали около 60%. За остальными родители не пришли.
С детьми мы пробыли до полудня следующего дня, когда в город прибыли спасательные службы.
После события. Вернувшись в казарму, офицер, дежурный по роте, указал на 200 литровую бочку чачи, которую кто-то принес с развалин. Поместили ее в ленинской комнате, рядом с бюстом Ильича. Мы не ели более суток. Выпив по 50 грамм и отогревшись у огромных старинных угольных печей, у нас началась истерика. Мы смеялись, рассказывали друг другу, что видели страшного, и это у нас вызывало приступы смеха.
Демобилизовался я в мае. До этого дня весь личный состав, свободный от нарядов, работал на развалинах. Не могу привести ни одного примера недостойного или малодушного поведения солдат нашей роты… К моменту демобилизации из бочки было выпито не более 10-15 см высоты бочки, т.е. никто не злоупотреблял алкоголем, хотя никто и не ограничивал.
Есть ли у меня ПТСР? В чистом виде – нет. У меня нет панической реакции во время мелких землетрясений. Я легко вспоминаю те дни. Спокойно посмотрел достаточно правдивый художественный фильм «Землетрясение» (2016), смотрю фотографии, вспоминаю этот день с сослуживцами (теперь уже большинство из них оказались в других государствах).
Но что-то прописалось в моих органах чувств. Даже мелкие землетрясения я начинаю чувствовать заранее. Несколько раз в заграничных поездках в азиатские страны я попадал в места, куда доходили небольшие волны землетрясений, так же несколько небольших землетрясений в нашем регионе. Миндалина, видимо, получает какой-то сигнал, воспалятся, вырабатывается кортизол, и я не могу уснуть перед такими событиями.
Не знаю, можно ли назвать это травмой, но некие последствия у меня все же есть. В те дни мне посчастливилось почувствовать и самому в отношении других людей и от окружающих в отношении себя – человечность, общность, желание помочь другому даже в ущерб себе. Я понял, что руководит людьми на войне, когда жертвуют собой ради других. В обычной повседневной жизни это не проявляется, но включается в моменты стихийных бедствий или войн.
Согласно периодизации Эльконина, я нахожусь в периоде «дожития», когда нужно заниматься только тем, что приносит удовольствие. Одной из главных причин, почему я в 40 лет решил сменить деятельность с экономической на психологическую – это желание дать людям искру того, что мне повезло вынести из событий, связанных с землетрясением – понимание своего не одиночества, общности с видом Сапиенс.
Моё ПТСР заключается в том, что я получаю порцию дофамина тогда, когда вижу, что смог кому-то помочь. Это возвращает меня в дни, связанные с землетрясением. Туда, где мы все были вместе, одним обществом людей.
Именно это и является моим главным драйвером - помогать людям тогда, когда им больше не на кого надеяться.
Автор: Антонов Дмитрий Львович
Психолог, Медицинский психолог
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru