Не заинтересуйся я личностью Альфреда Рамбо, наверное, никогда бы не узнала о существовании записок Ивана Сергеевича Аксакова, который был казначеем в дружине Московской губернии во время Крымской войны, а потом еще и с комиссией, возглавляемой князем В. И. Васильчиковым, посетил Севастополь и Крым с расследованием нарушений и преступлений, совершенных во время войны. При чем тут француз Рамбо - историк, преподаватель в Сорбонне, а еще сторонник сближения России и Франции. Дело в том, что Рамбо пристально изучал историю России, а события Крымской войны оставили в ней значимый след. Поэтому вполне естественно, что у Рамбо появилось две хорошо известных в России работы "Русские в Севастополе" и "Севастополь и Херсонес". Но тут вот, листая французские издания, наткнулась на пронзительную статью, посвященную письмам Ивана Аксакова, которые он писал родным во время пребывания в ополчении. Эти письма легко доступны в изданиях прошлых лет и можно прочитать самим. но мне показалось интересной идеей пронаблюдать , на каких моментах сакцентировал внимание Рамбо и как он их транслировал, поэтому к каждому упоминанию привязала ссылку на оригинальный аксаковский текст. Конечно, перевод с французского страдает нелитературностью, но я и не ставила задачей сделать литературный перевод., который и предлагаю ниже.
В качестве иллюстраций выбрала альбом Mottram Andrews — лейтенант-полковника 28-го Foot (North Gloucester) Regiment "A Series of Views in Turkey and the Crimea, from The Embarcation at Gallipoli to the Fall Of Sebastopol", London, 1856
Преимущество Ивана Аксакова перед многими известными публицистами своего времени в том, что он не был сразу забыт после своей смерти. Его письма были бережно собраны, и с 1888 года было опубликовано три больших тома. Будут и другие, поскольку последний из этих томов заканчивается в 1860 году. Иван Аксаков много писал: всякий раз, когда у него возникали оценки, которые цензура не позволила бы опубликовать в газете, он выкладывал их в своей семейной переписке. Поскольку, с другой стороны, он был практичным и проницательным человеком, а благодаря своему образованию и путешествиям, совершаемым по службе, он знал Россию лучше, чем большинство его современников, то становится понятным, какой интерес для русских и даже для иностранцев представляет его переписка. Одни видят в ней набор ценных документов о времени, о конце правления Николая Первого, о начале правления Александра II, которое непосредственно предшествовало отмене крепостного права: других больше интересуют его воспоминания об одной эпохе – эпохе Крымской войны. [1][2]
Мы знаем о Крымской войне с российской стороны, в основном по воспоминаниям защитников Севастополя. Эти воспоминания показывают нам по преимуществу героическую сторону борьбы, подвиги Нахимова, Корнилова, Истомина, короче говоря, если использовать русское выражение, положительную сторону событий. С другой стороны, мы плохо понимаем то, что происходило внутри России: беспорядочный сбор, болезненная мобилизация резервов, их бедственное положение, непонимание правительства, всеобщее бедствие, смятение общественного мнения, поочередно то восстающего, то подавляемого. Тем не менее, мы должны знать об этих проблемах и с другой кулис: глядя только на великолепные руины Малахова кургана, мы не можем понять, насколько глубоко Крымская война потрясла старое русское здание.
Именно эту отрицательную сторону показывают нам письма Ивана Аксакова. Он находится в положении, которое позволяло увидеть это: как только его призвывают в ополчение, он в тридцать четыре года вступает в один из московских батальонов. Его заслуга была тем более велика, что он был практические одинок в этом поступке[3]. Русское дворянство, призванное правительством предоставить своих офицеров для ополчения, старается уклониться от этой патриотической обязанности. Часто приходилось перекладывать службу на плечи плохих офицеров, которых затем увольняли[4][5][6][7]. Вся история руководителей ополчения - это не что иное, как медленная и безуспешная чистка[8]. До конца войны Иван Аксаков будет жаловаться на то, что ему не с кем поговорить ни в своем батальоне, ни в своей дружине[9].
Впрочем, судя по всему, качество военнослужащих было достойно качества их офицеров. В соответствии со старым принципом, согласно которому армия должна была быть рассадником худших элементов нации, общины, которым было поручено формировать дружины, предпочтительно направляли туда пьяниц, бродяг, мошенников. Таким образом, в Московской дружине[10] было, уверяет нас Аксаков, большинство мелких торговцев-банкиров.
Эти воины производили плохое впечатление на тех, кто видел, как они маршируют. Сергей Аксаков, отец нашего автора, прославленный автор «семейной хроники», познакомился с двумя батальонами. «Среди этих людей», пишет он своему сыну, «нет ни одной энергичной фигуры. Истощение, скука, апатия - вот все, что выражалось в их чертах. Я представлял их себе в присутствии французов, и они производили на меня впечатление жертв, которых ведут на заклание»[11].
У бедняг были веские причины выглядеть измученными. С ними обращаются очень плохо: правительство очень мало платит за их еду, и на этом минимуме многие офицеры экономят[12]. Военная честь того времени позволяла вождю обогащаться за счет солдатских отчислений. Все то же самое было и в Аксаковском батальоне; он получает там должность интенданта, добросовестно кормит солдат, … охраняет продукты питания, на которые они имеют право, отказывает приходящим поставщикам с кошельком в руке, просившим его о специальном обслуживании.
Стоит включить воображение, читая письмо, в котором он описывает своему отцу комнату, служащую ему кабинетом, где сложенные стопкой бумаги приказы[13]; офицеры, которые курят, пьют, проливают свой чай на журналы, рассыпают табак в таком количестве, что это похоже на фураж; денщик, который суетится и занят приготовлениями к отъезду, а поскольку он крестьянин, то «в мундир он укладывает сыр, колбасу в шелковую рубашку»; наконец, поставщиков, которые проникают внутрь и предлагают свои услуги. Выставить их за дверь невозможно; возмущаться было бы неуместно: они бы ничего в этом не поняли или поверили в комедию. Надо вежливо ответить им, объяснить, что он сын отца, у которого больше тысячи крестьян, что нам не нужны деньги. Они уходят, кивая и думая «Хитро сделан!»[14].
Конечно, очень больно, когда мы вступилив схватку с французами и англичанами, проводить недели и месяцы в офисе, наблюдая, как там разворачиваются сцены, достойные «Ревизора» Гоголя, но так и не дойдя до финальной сцены наказания взяточников. Аксаков чувствует себя лучше, когда, наконец, приходит приказ об отъезде. Дружины Центральной России должны были отправиться в Киев, чтобы там сосредоточиться, а затем двинуться либо в Бессарабию, где опасались нападения австрийцев, либо на побережье Черного моря, которому постоянно угрожали англо-французы. Как бы то ни было, от конечного пункта назначения первая часть пути до Киева составляла тридцать два дня пешего хода[15]. Аксаков в восторге от этого; у него была слишком русская душа, чтобы в ней не было немного и даже много кочевых инстинктов[16]. И потом, он был литератором и поэтом; он наполнен Гоголем, он знает «Мертвых душ» наизусть. Он уже представляет себе, как отправляется из города в город, от дома к дому, в путешествие, которое Гоголь совершил со своим героем Чичиковым.
Первые дни действительно были довольно живописными. Сначала в течение сорока восьми часов дружину сопровождали жены, матери, сестры ополченцев[17]. Они плакали, жаловались, кричали по установившейся с незапамятных времен народной традиции, несли мужские ранцы, ружья, патронташи, ходили за вином и бренди в кабаки. Вся колонна была пьяна. Когда это сопровождение осталось позади, появились другие развлечения.
Проезжали мимо больших деревень, из которых попы по приказу епископа выходили процессией с развернутыми знаменами, чтобы благословить ополченцев[18]. Этим они были польщены: впрочем, у ополчкецев не было времени на то, чтобы получить благословение, потому что, как только немного отъезжали от городов, попы перестали выходить. Тем не менее, они пришли к командиру дружины с просьбой показать епископу свидетельство о том, что они приходили[19]. «Вот кто настоящий русский!», - восклицает Аксаков.
Кроме того, он, по его собственным словам, плохо относится к визиту попов. Чего бы он хотел и чего нигде не мог найти, так это новостей о войне. Он не выносит мысли о том, что во время этого бесконечного марша враги со своими пароходами могут напасть, возможно, уже напали на все порты русского побережья. Ходящие в народе слухи смутно говорят о нападении союзников на Керчь, о битве под Севастополем, на Черной[20], но народное воображение превращает все эти события в победы: Аксаков в это с трудом верил. Правда, время от времени он получает от какого-нибудь случайно встреченного офицера более или менее противоречивые сведения об отношении русских армий к французам и англичанам. О французах мало что говорят: они честно делают свое дело как враги; об англичанах, напротив - все горько жалуются. В Керчи они вместе с наемными турками жестоко разграбили город[21].
В Москву прибыли два молодых английских офицера, взятых в плен. Их принимали так, как умеют принимать только русские; им устраивали банкеты, оказывали большую честь, чтобы заставить их забыть об их пленении, были вызваны московских дам или девушек, умеющие говорить по-английски, потому что эти двое не знали французского. Было сделано так много, что французы наконец-то оттаяли, и один из них соизволил сообщить своим слушательницам, что он собственноручно указал на первую пушку, обстрелявшую Одессу. Рассказы такого рода Аксаков всегда рассказывает с видимым удовлетворением: ему приятно подлавливать европейцев и уличать их в преступлении.
Переговариваясь и неспешно идя от деревни к деревне[22], дружина наконец прибыла в Малороссию. Это стало тревожным сигналом для всех, как для солдат, так и для офицеров. Небо стало теплее, природа - мягче, прием - гостеприимнее[23]. Малороссы, более чувствительные, менее закаленные, чем их старшие северные братья, заботились о судьбе бедных ополченцев, которых так далеко увезли сражаться с немцами[24]; для них, немцы, англичане или французы - все едино. Поэтому их хозяйки готовили самые красивые комнаты, заранее готовили самые изысканные блюда кухни, которую Аксаков винит только в избытке чеснока. Увы! старшие братья с севера все выпили и съели, попросили «еще», напились дешевой еврейской водки - беда, неизвестная в Великой России, испачкали свои комнаты, и хозяйки с болью сокрушались следующий день после отъезда «москалей», когда обнаруживали пропажу самых красивых кур. И Аксаков меланхолично приходит к выводу, что с того дня, уже двухсотлетней давности, когда Малороссия впервые увидела московское войско, «москаль» остался мальчишкой-хулиганом[25]. Это болезненное осознание несколько портит ему пребывание в Малороссии: без нее он бы восхитительно наслаждался этими более живописными сельскими местностями, этими бесконечными деревнями с их запутанными улочками, полными сплетниц с гармоничной и нежной болтовней.
Больше всего он восхищается наивной элегантностью этого трудолюбивого народа. В Батурине, историческом гетьманском городке, его поселили в большом коттедже сказочной чистоты: дочери хозяйки вырезали и приклеили к потолку более двухсот бабочек из яркой цветной бумаги. По вечерам при свете факелов все его мотыльки, казалось, улетают, и Аксаков, глядя на них, задавался вопросом, не была ли бы эта приятная Малороссия настоящей хранительницей тех кротких добродетелей первобытных славян, следы которых славянофилы стараются найти повсюду[26].
Бедная земля! Во всяком случае, начиная с Киева, Аксаков видит там крестьян, угнетаемых польскими помещиками, а те, в свою очередь, удерживаются на поводке русскими чиновниками[27]: евреи, всеми презираемые и ругаемые[28]. Поэтому он пребывает в очень пессимистическом настроении, особенно в проживая в польских домах, куда их расселяют[29]. По правде говоря, он находит там вежливый прием, новости о войне, газеты, даже иностранные; но когда хозяин предлагает ему их, то изысканное дружелюбие скорее означает следующее: "Сейчас, москаль, ты узнаешь о поражении русских». Что касается хозяйки дома, то она недоступна: сказывается незнание языков - ни русского, ни французского, а потому с ней приходится разговаривать по-польски.
Но наш автор слишком славянофил, чтобы быть полонофобом; он слишком либерален, чтобы считать себя солидарным с чиновниками, вызывающими ненависть к русскому имени; и он смело начинает снимать шкуру с поляка. Кроме того, у него есть талисман неизгладимого эффекта: когда атмосфера слишком напряженная, лица слишком хмурые, он небрежно цитирует несколько строф Мицкевича, которые знает наизусть[30]. Фигуры проясняются, руки протягиваются, сердца раскрываются, и когда «москаль» на следующий день уезжает, он везет в своем багаже сборник польских патриотических стихов, строго запрещенных цензурой, подарок и память о прекрасной хозяйке.
Чем дальше мы продвигаемся на юг, тем больше места занимают разнородные элементы, тем меньше становится русских. После малороссов, евреев и поляков здесь теперь сербы, болгары, греки, немцы, армяне. Мы приближаемся к морю, мы в «новой России». Почему эта земля называется Новороссией? Ополченцы не могут этого понять[31]. Даже у немногих великороссов, обосновавшихся в стране, не осталось ничего русского, кроме их традиционных бород: они в душе поддерживают своих соседей любой расы, проклиная войну, которая их губит, желая поражений, которые вынуждает правительство к миру[32]. «Что будет», - спрашивает себя Аксаков, «если союзники, выйдя из Крыма, перенесут войну в эту незнакомую колонию России?» И его пессимизм еще более усиливается при виде непоследовательности и абсолютной растерянности военных властей. Чего еще от них ожидать, от остальных? Аксаков с болью констатирует, что главнокомандующий Приморской армией-немец Лидерс; что все его дивизионные офицеры-немцы, что его начальник штаба Непокойчицкий - поляк. Тем не менее, мы больше не находимся в царствование того Николая, при котором русский придворный, стремившийся к блестящей карьере, в качестве высшей милости просил сделать его немцем! Еще бы, все эти немцы обладали присущим их расе духом порядка, но вряд ли это похоже на то, как они относятся к ополчению.
За два месяца, прошедшие после Киева, шесть или восемь раз меняли пункт назначения аксаковской дружине. От Киева до Тирасполя, от Тирасполя до Балты ее «крутят без отдыха и перемирия». Наши ополченцы, наконец обосновавшиеся в Одессе, считают, что им конец; через восемь дней они снова покидают Бендеры. Они прибывают туда измученными, без обуви, в лохмотьях. Если они останутся там, то только благодаря зиме, которая делает невозможным любое передвижение войск. Кроме того, военное ведомство пользуется этой передышкой не для того, чтобы начать обучение людей, которые еще только научились ходить, оно считает более полезным использовать их для уборки снега утром - снега, который выпадает днем[33]. В этом деле батальон за батальоном терпят поражение. В больнице, где есть место для пятидесяти больных, их пятьсот; впрочем, ни врача, ни санитара, ни медсестры. И все же, несмотря на все эти невзгоды, ополченцы сохраняют своего рода хорошее настроение, которое заставляет думать о французских войсках.
В Бендерах, как и в лагере Пелисье, разыгрывают комедию, и роль ополченцев не кажется заметно более смешной, чем роль зуавов. Аксаков рассказывает своему отцу о странной пьесе, в которой он увидел в необычных костюмах царя Максимилиана, его его сына Адольфа, который предпочел смерть отказу от своей христианской веры[34]. Мы бы не нашли во французских пьесах роли этого современного Полиевкта. Кроме того, в пьесе присутствует нелепый врач, который на самом деле лстал яется собирательным образом. «Любопытно, - замечает Аксаков, - что во всех странах мира народное воодушевление проявляется преимущественно у врачей»[35] .
И пока ополченцы играли комедию, убирали снег или умирали в больнице, события развивались. Севастополь пал; союзники появились в устье Днепра и взяли Кинбурн, а военная власть, несмотря ни на что, все еще не знает, что делать с ополченцами[36]. Гордость офицеров регулярной армии восстает при мысли о том, что подручные офицеры ополчения будут служить в равном звании: с другой стороны, мы не можем уволить их в массовом порядке - откуда возьмутся подменные офицеры? Пока мы ждем решения, как можем запугиваем их: нужно, чтобы Лидерс в известной прокламации призвал обиженных офицеров действующей армии относиться к своим коллегам по ополчению как к соотечественникам. Провозглашение было таким же дерзким, как и все остальное, и посыпались просьбы об отставке[37].
Проблем с солдатами было не меньше, чем с офицерами. Суть затруднительного положения состояла в том, что ополченцы были бородатыми: призвавшие их на службу торжественно пообещали, что сохранят бороду, всегда столь дорогую русскому крестьянину. Но регулярная армия со времен Петра Великого была чисто выбрита: как можно объединить чисто выбритые батальоны с бородатыми батальонами? Это была неразрешимая проблема для администрации, которая на протяжении всего правления Николая среди военных добродетелей ставила на первое место внешнее единообразие. С другой стороны, как можно использовать батальоны ополченцев самостоятельно, не объединяя их в регулярную армию? Проблема смешения бородатых и гладко выбритых не была решена[38]: Россия не нашла своего решения по Дюбуа-Крансе[39]. Просто не было времени.
По решению Аксакова, который в последние недели видел, как его дружина была прикреплена последовательно то к Якутскому резервному полку[40], созданному в процессе обучения, то к Елисаветградскому резервному полку, о существовании которого в Бендерах так и не смогли узнать, существовал он или нет, и, наконец, объединили с двумя батальонами ополченцев для того, чтобы создать временно независимый полк.
Когда мир был подписан, он поспешил уйти в отставку, передать своему преемнику кассу дружины - сбережения в размере 8000 рублей, которыми он не очень гордился, и уехать в Москву. Но пребывание в сельской местности втечение всего этого периода, оказывается, не истощило его стремления к путешествиям. Несколько недель спустя он снова уехал на юг с комиссией по расследованию, которой было поручено расследовать злоупотребления управления.
В августе 1856 года он прибыл в Крым[41], из которого только-только эвакуировались англичане, и там, на месте, перед все еще дымящимися руинами Севастополя, он видит злоупотребления, еще более вопиющие, чем те, свидетелями которых он был во внутренних районах: «В то время как союзники роскошно жили (?) под Севастополем, русский солдат в своей собственной стране умирал от голода и холода». И он описывает своему отцу контраст между Севастополем, где люди сражались и героически умирали, и этим лагерем в Симферополе, где шампанское лилось рекой, где роскошь русских офицеров изумляла французских парламентеров. «Стоит ли удивляться»,-добавляет он, «что рядом с этим Содомом русский солдат, лишенный всего, грабил, грабил, жестоко обращался с местными жителями; что они были вынуждены призывать союзников во что бы то ни стало[42]? И, кроме того, если солдаты брали мебель на дрова, то офицеры брали ее, чтобы унести. "И Аксаков рассказывает о злоключениях богатого помещика, вынужденного покинуть свою крымскую виллу, вернувшегося после войны и встретившего в Перекопе свою мебель, которая отправлялась на север на армейских фургонах.
В этих рассказах и в последующих за ними оценках мы, конечно, не находим ничего, что бы позволило обнаружить славянофильство. Но нельзя питать иллюзии или с осторожностью говорить о болячках России. Воспоминания о Севастополе от Толстого, которые в свое время приняли за реалистическое произведение, - идиллия рядом с рассказами Аксакова. Легко понять неприятие, огромную потребность в реформах, охватившую российское общество после Крымской войны, если такие рассказы являются верным выражением действительности, если Аксаков ничего не преувеличил. Его искренность не вызывает сомнений, но все же следует отметить, что у него всегда было пессимистическое настроение и острые зубы. Мы можем убедиться в этом, читая письма, где он рассказывает о своем пребывании в Париже. И потом, русские, как и французы, слишком предвзяты, чтобы говорить о своих странах честно. Никто не говорил о России столько плохого, сколько сами русские: иногда, слушая русских, говорящих о себе или славянах, немцы, несмотря на их склонность верить всему плохому, испытывали смутное чувство обмана.
«Как можно признать, что Россия такая варварская, какой вы ее представляете», - говорил критик Юлиан Шмидт[43] в «Тургеневе», «когда она произвела на свет таких людей, как вы?» Мы могли бы так же ответить Аксакову. Конечно, среда, которую он нам показывает, была варварской, но в ней были ростки обновления и прогресса[44]. Чувства, которые дали Аксакову смелость просить и исполнить до конца его неблагодарные функции, будучи офицером-интендантом, эти чувства существовали не только в нем, но и в других. Несколько лет спустя они были все еще достаточно сильны, чтобы инициировать и облегчить отмену крепостного права и провести реформы Александра II[45]. Но Аксакову, безусловно, простительно, что он не предвидел этого рассвета, когда сопровождал своих ополченцев по южным дорогам и что, когда он писал своему отцу после марша, он не мог не рассказать ему об апатии одних, о легкомыслии других. АЛЬФРЕД РАМБО.
[1] Текст писем И. С. Аксакова к родным можно найти здесь http://az.lib.ru/a/aksakow_i_s/text_0160.shtml
[2] Примечание в оригинальном тексте таково: «Страницы со 103 по 144 из III Тома публикуемого сборника: Иван Аксаков в своей переписке на русском языке в Москве. Воспроизведение запрещено».
[3] «Я не думаю, чтоб ополчение было распущено: приостановились бы расходами по ополчению, но расходы идут и огромные. Впрочем, мне вовсе не представляется действительность опасности, и я не могу своему вступлению в ополчение придать серьезный характер: мне это является больше прогулкой, путешествием, новым столкновением с жизнью: впрочем, это оттого, что правительство и общество отняли у него серьезный характер. Мне в то же время было бы совестно не вступить. Все идет глупо, но тем не менее люди дерутся и жертвуют, и кажется, только участие в опасностях и жертвах дает будто право на суд и на другие требования, по крайней мере, для меня, не имеющего возможность участвовать иным способом. Но я должен сознаться, что испытываю приятность реальности и решился: по крайней мере, на несколько времени я обеспечен, пристроился». Понедельник, 3 апреля 1855 года, Москва
[4] «Каждый день "Инвалид" печатает приказы по государственному ополчению, но до сих пор офицеры моск<овского> ополчения не утверждены; впрочем, каждый день можно ожидать этого утверждения… Николая Елагина, не поехавшего на тульские выборы, выбрали заочно в офицеры Белевской дружины: вчера пришло к ним это известие и очень их смутило. Вся семья думает о том, как бы высвободить его из ополчения, чего и можно достигнуть разными способами… Ермолов серьезно обижается, когда ему говорят о высшем назначении: он говорит, что эти слова его всегда дразнят и звучат для него оскорбительно, ибо он сам себя знает». Понедельник, 3 апреля 1855 года, Москва
[5] «Правда, что Белевская дружина составлена очень дурно, что почти нет ни одного порядочного офицера». 6 апреля, среда, 1855 г.
[6] «Толкуют о мире и по какому-то тайному инстинкту созывают ополчение. Мира не будет, и ополчение будет играть немаловажную роль. Вступать в ополч<ение> не значит согласиться на разыгрываемую комедию, а значит изъявить готовность участвовать в опасностях, угрожающих России, чьей бы виной они ни были навлечены. В таких случаях не нужно у regarder de si pres {Рассматривать слишком пристально (фр.).}. Вступать с одушевлением легче, приятнее, чем без одушевления, по чувству нравственной обязанности… Можно еще не вступать в военную службу -- это другое дело: кроме того, что тут требуется много знания, которого не нужно для ополченца, вступить в военную службу значит записаться в известное сословие, цех, занимающийся войной как ремеслом. Но когда призыв относится не к ремесленникам только, когда относятся к вам в ваш кабинет и говорят, что России грозит опасность, ответ может быть только один: "Вы говорите, что грозит опасность? Я готов защищать Россию от опасности». 8 апреля 1855 год. Москва
[7] «Правда и то, что у нас ратники большею частью из серпуховских мещан, отданных за разврат и преступления». 1855 г<ода> авг<уста> 25. Новгород-Северск.
[8] «Курское ополчение уже пришло теперь в Херсонскую губернию. По тому, что печатается в газетах, и по рассказам, ополчение в других губерниях носит совсем другой характер, нежели в Московской: ратники одни и те же, но сочувствие к их положению, участие к ним и вообще отношения общества совсем не те. Трех вновь назначенных офицеров Строганов убедил подать в отставку. Что за офицеры! Решительно и буквально верно -- от Иверской*. Просто грех было назначать таких людей и поручать им крестьян!» Суббота, 3 июля 1855 г. Серпухов.
*»Что за офицеры!... от Иверской» - т. е. пьяницы, забулдыги.
[9] «Впрочем, в дружеских отношениях я не состою ни с кем, да и нет возможности, нет ничего общего». 1855 г<ода> авг<уста> 25. Новгород-Северск.
[10] «Назначение ополчения Московского таково: оно будет прикомандировано к гренадерской 2-ой дивизии, и каждая дружина составит 5-ый батальон при полке; разумеется, полк будет смотреть на дружину как на своих чернорабочих слуг, обязанных исправлять за него всякие некрасивые работы». Понедельник, 3 апреля 1855 года, Москва
[11] Мз примечаний к изданию оригинал письма Срегея Аксакова к сыну звучит так: «С.Т. Аксаков, никогда в своей жизни не видевший ополчения, поехал к Троице, чтобы посмотреть вступление двух дружин из Нерехты и Кинешмы. Начальником Костромского ополчения был выбран его друг Федор Иванович Васьков. Свои впечатления Сергей Тимофеевич изложил в письме сыну от 25.VIII.1855 г.: "Когда я увидел издали развевающиеся знамена, заслышал барабанный бой, и когда масса серых кафтанов и штыков покрыла все протяжение дороги - я почувствовал такое волнение, что готов был заплакать; но когда дружины прошли мимо меня, построились на площади и опять прошли мимо нас церемониальным маршем - сердце мое сжалось от такой глубокой жалости, какой, мне кажется, я никогда не испытывал. Это чувство меня до сих пор не оставляет. Я не заметил ни малейшего признака силы и бодрости в этой народной силе. Я не заметил ни одной молодцеватой фигуры! Утомление, уныние или апатия - вот все, что выражалось на лицах ратни-ков. Я вообразил их себе в сражении с французами, и они показались мне жертвами, которых ведут на заклание" (Письма. Т. III. С. 158-159).
[12] «…Теперь продовольствие уже на моих руках, но и ротные командиры кормят их отлично, связанные и предписаниями графа Строганова, и наблюдением непосредственного начальника, а главное -- самими ратниками, которые не солдаты и сейчас заговорят громко и которым я в течение 18 дневного продовольствования в Серпухове роздал в копиях, помимо офицеров, расписание, сколько чего полагается на них в обед и ужин, присланное нам от гр<афа> Строганова. В это время они избрали артельщиков и сами приучились хозяйничать и твердо знают свои права относительно пищи. Мне было в высшей степени приятно слышать на днях жалобы некоторых ротных командиров, что невозможно сделать им (законной, по их мнению) экономии, потому что каждый ратник знает все, что ему следует и что, по их мнению, должно было б и оставаться для них секретом». 1855 года/1 августа. Мещовск
[13]«…Непременно к моему столу присядет Т<олстой>, стол покроется бумагами и чашками, и нет возможности писать ничего, кроме деловых бумаг» 1855 года/1 августа. Мещовск. Толстой Иван Петрович, обер-прокурор, стоял во главе Серпуховской дружины ополченцев
[14] «Как нельзя не щеголять и красоваться каким бы то ни было достоинством пред людьми, которых, может быть, только обстоятельства, нужда, весь склад общественной жизни сделали плутами и как читать проповедь и заняться их исправлением некогда, то обыкновенно выезжаешь на Вас, милый отесинька, говоришь, что не имеешь надобности, что у моего отца 1000 душ и проч. и проч. Между тем, те уступки, сделки, сбавки, которые подрядчик предлагает вам, стараешься обратить в пользу дружины; разумеется, он не верит, а думает только, что я хитрее всякого полкового, который имеет то преимущество, что берет откровенно, живет нараспашку и пользуется от всех плутов, служащих и неслужащих, названием «милого человека»… Всякий, видя вас, рекомендуется вам, как своему брату, участнику одного хора, и тут-то в этом клубе ведется со всем цинизмом разговор, как кто по своей части грабит, ворует, доходы получает и проч. Все это обращается с речью, между прочим, и к вам. Стараешься не оскорбить этих людей, обязан снискать их благоволение, потому что от них, повторяю, зависит удобство, необходимое для 1000 челов<ек> ратников, но не всегда это удается, выражение лица иногда изменяет; как-нибудь покончишь дела, и измученный, будто избитый 1000 палками, глубоко униженный, спешишь домой отдыхать от нравственного угара». 1855 г<ода> ноября 23. Бендеры
[15] «Нынче получили мы маршрут: все Московское ополчение идет в Киев с тем, чтобы, войдя в состав Средней армии, состоящей под начальством Панютина, расположиться за Киевом и в Подольской губернии. Наша дружина выступает первая 18-го июля; в Малом Ярославце соединится она с Верейской дружиною; 13 сентября будем мы в Киеве, а к 20-му соберется туда и все ополчение: поход продолжится 58 дней». 10 июля 1855, Серпухов
[16] «…Остаемся мы в пределах России, но тем не менее в этом слове есть что-то возбуждающее; веет оно войною, связана с ним перемена быта; поход, поход! и все дают этому слову особенный смысл, и все к нему неравнодушны». 10 июля 1855 г. Серпухов
[17] «Довольно пеструю толпу представляла наша дружина: жены несли ранцы и ружья, патронташи и рядом с ними их пьяные мужья. Обыкновенно около кабаков становили часовых, которые и не пускали ратников; зато кабак мигом наполнялся бабами, которые забирали с собой вино в разных посудинах и потом дорогою поили их. По мере того, как мы подвигались вперед, число баб убавлялось, но окончательно бросили они нас уже верст за сто от Серпухова. Причитаньем и плачем сопровождалось каждое прощанье; многие падали в обморок и лежали долго без чувств на земле. - Эти долгие проводы были причиною двух случаев холеры: от пьянства и от разнообразнейших угощений (сметаны, квасу, огурцов, яблок, рыбы соленой) двое заболели холерой; одного успели спасти, другой умер в Угодском заводе. - Наконец приняты были решительные меры, и теперь уже не пестреет наша дружина, а движется и извивается по дороге черною стройною массой». 1855 года/1 августа. Мещовск
[18] «На дороге в селении Никола-Бор священник-старик встретил нас с хоругвями, крестом и чудотворной иконой, отслужил молебный и заставил всю дружину пройти под иконой; в Высокинцах. также встретил нас священник с крестом и хоругвями. Все это действовало на ратников хорошо, и они заметили, что солдат так не встречают». 1855 года/1 августа. Мещовск.
[19] «Вот вам несколько характеристических черт современности русской. Предписано духовенству встречать и провожать нас с крестом и с молебнами. Раза два или три это было, раза два или три было отказано, потому что люди очень устали с перехода и потому что людей набожных в этом смысле у нас между начальствующими нет (я -- не из набожности, а так, для ратников, никогда бы от того не отказался), а в Орловской губернии священники в некоторых местах, не являясь сами, присылали брать квитанции в том, что они нас встречали и благословляли!» 1855 г<ода> авг<уста> 25. Новгород-Северск
[20] «Какие неприятные известия из Крыма: я говорю про нашу неудачную попытку атаковать лагерь на Черной речке! Не участвовало ли тут Курское ополчение? Нынче месяц, как мы в походе!» 1855 г<ода> авг<уста> 17-го. Белоголовичи
[21] «Опять сделан десант неприятельский беспрепятственно, Керчь взята, и музеум, вероятно, будет расхищен, пополнит музеумы лондонский и парижский...» Суббота 21 мая 1855 г<ода>. Серпухов
[22] «Скажу вам только, что поход приятен, что мне нравится это медленное, тихое, но безостановочное движение вдаль и вдаль; сзади нас напирают 45 тыс<яч> войска (ополчения Моск<овского>, Нижег<ородского> и Ярослав<ского>). Все ополчения теперь двинулись, заколыхались сотни тысяч людей, и по всем дорогам теперь топот и говор идущих масс. Приятно участвовать в этом движении, приятно и идти с дружиною, приятно каждый день останавливаться на новом месте; разнообразие стоянок, дневок, лето, местоположение, отдых -- все это меня живит и занимает». Калуга 26 июля 1855 г.
[23] «В Высокинцах на дневке люди поотдохнули совершенно и достаточно погуляли, потому что в селе был праздник и жители угощали их хорошо. Точно так же и в Угодском заводе -- жители заранее заготовили им сытную пищу. Вообще ополчение встречает гораздо более сочувствия, нежели солдаты, не по сочувствию к цели и значению войны (об этом никто не думает теперь, а ратники менее всех), но ратник им ближе и более возбуждает сожаления; везде, где проходим мы богатыми селами, жители угощают нас очень радушно, но от Малого Ярославца до сих пор нам приходится идти местами довольно тощими». 1855 года/1 августа. Мещовск
[24] Немцами называли всех чужезстранцев.
[25] «В Малороссии нас встречают несравненно лучше, чем в России; почти везде священники с крестом, иконами и хоругвями выходят навстречу с толпою любопытствующего народа; впрочем, и в домах жители, особенно хозяйки с женскою заботливостью заранее нагревают комнаты, приготовят постели и настряпают всякой всячины, в их глазах мы сначала являемся довольно интересными людьми, усталыми бедными путниками, отправляющимися на такое страшное дело (Боже! Як страшно!) как на войну. Но скоро это чувство охладевает, и они ждут-не дождутся, когда оставит их рать бородатых москалей. Давно уже Малороссия не видала бородатого русского войска и при новой встрече с ним должна испытать то же чувство оскорбления и негодования, какое испытала тогда2. Право, поневоле вспомнишь Конисского3. Наши ратники остаются совершенно бесчувственными к этой внимательности, напротив того, грубостью и цинизмом шуток оскорбляют малороссиянок, требуют еще от хозяйки, исхлопотавшейся над угощением, смеются над хохлами, как жадные волки на овец, бросаются на горилку, напиваются пьяны до безобразия, а к утру хозяйка с воплем увидит, что в награду за ее гостеприимство у ней богацько (много) гусей и кур поворовано и перерезано. -- Так что на другой день, когда случается дневка, хозяйки или ничего не готовят, или запирают все вещи на замок. С тех пор, как мы пришли в Малороссию, наш народ стал более пьянствовать и воровать, чем прежде. Кроме дешевой горилки и других причин, мне кажется, что тут участвует отчасти сознание своего превосходства в некотором отношении; кроме того, он здесь как бы в стороне чужой, не в России и смотрит на жителей как на людей, совершенно ему чуждых. -- Разумеется, слова мои не относятся ко всем ратникам, многие ведут себя прекрасно». 2 сентября/1855 г<ода> г<ород> Борзна
[26] «Как обрадовался я Малороссии! Какой приветливый вид этих хат, этих огромных сел с бесконечными переулками и закоулками! Я был просто счастлив, когда увидал снова это широкое черноземное полотно дороги, с лоснящимися полосами от колес, эти широкие ивы и вербы, эти плетни и гати, этих хлопотливых и без умолку говорящих хозяек, этот певучий и нежный говор. В Батурине у меня была великолепная хата, чистоты баснословной: в ней был угол, который я и занимал и в котором на потолке дочери хозяина прикололи до ста больших бумажных бабочек из разноцветной бумаги очень искусно, так что вечером от колебания зажженого фителя свечи все эти бабочки двигаются. -- Видна всюду потребность изящества и угождения вкусу, потребность вне матерьяльных нужд и расчетов». 2 сентября/1855 г<ода> г<ород> Борзна
[27] « Три западные губернии -- Киевская, Подольская, Волынская, или Заднепровская Украина, представляют очень грустное явление. Народ православный и русский (т.е. малороссийский) угнетен жидами и польскими панами; поляки угнетены правительственными лицами, и все угнетены роковою чепухой современной всероссийской жизни. Эта сторона -- чудная, богатая всеми дарами природы, колыбель Руси, сторона ее первой, девственной молодости, до татар и до царей, была также театром всех отчаянных сеч казаков с ляхами за веру и за свободу, всех страшных козней и угнетений испытанных казаками от поляков во времена введения Унии. Все это было до Богдана Хмельницкого; после Хмельницкого она была раздираема внутренними смутами, разоряема и своими, и турками, и татарами, и московскою ратью, и поляками. Россия не сумела удержать за собою Заднепровской Украины и уступила ее Польше. Польша немедленно уничтожила в этой стороне казачество и раздала земли и населявших земли в поместья своим магнатам. Почти вся Киевская губерния принадлежала 4 из них; и теперь еще они владеют здесь огромными местностями: у графов Браницких здесь 100 т<ысяч> душ, у графов Потоцких столько же, если не больше. Итак, поляки, гонители православия, уничтожившие казачество, католики овладели этим народонаселением православным и вольным, поселились тут помещиками, стали пановать со всею дикостью причуд и прихотей польских взбалмошных панов; сторона покрылась костелами, католическими монастырями и училищами. Конечно, польское влияние было здесь сильно и прежде, но все же не в такой степени, да оно было и сброшено при Богдане Хмельницком». 1855 г<ода> сентября 29-го, г<ород> Умань
[28] «Теперь все более и более чувствуется чужбина; сторона все менее и менее русская. Здесь все жиды и жиды и все в руках жидов. От них ни привета, ни ласки нет ратнику, все втридорога, на него глядят как на неприятеля. Хотя и крепко не любит русский человек жида, однако ж до сих пор отношения довольно мирны, кроме некоторых отдельных случаев: раз одному пьяному ратнику вздумалось заставить жидов целовать крест на фуражке, и я должен был освобождать жидов от этого насилия; в другой раз, оскорбленные ругательствами какого-то пьяного жида, они избили трех из них до полусмерти, впрочем, жиды эти выздоровели… Из Умани я догнал дружину в Хощевате, потому что она, не заходя в Юзефовку, прошла прямо в Хощевату, выкинув лишних верст 20 крюку и вместо одного дня дневки имела два дня. Это жидовское местечко, принадлежащее помещику, польскую фамилию которого я теперь забыл. Я стоял у еврея в шинке, т.е. рядом с шинком в крошечной комнатке. В субботу (шабаш) евреи не разводят огня, не торгуют, и потому мы все (кроме обоих начальников дружин, квартировавших у помещика и довольно отдаленно от местечка) должны были довольствоваться холодною пищею, т.е. колбасой и сыром. На следующий день, как ни противно было, а пришлось пробовать пищи еврейского приготовления; впрочем, я заранее условился, чтоб не было чесноку. Евреи живут очень грязно, очень тесно, спят почти одетые под засаленными перинами, вообще народ довольно противный, но очень, очень умный и даровитый. Женщины все красавицы, но с совершенно холодным, бесстрастным взором, в котором выражается только одна корысть. В шабаш запрещено брать деньги, и забавно было видеть, как еврейка продавала вино ратникам, не принимая денег в руки, а приказывая класть их на стол.». 6-го октября 1855 г<ода>. Балта
[29] «Вас встречают с приветствиями, которым вы не верите; с прискорбием сообщают вам весть о нашем положении, и вы знаете, что втайне хозяин радуется ему, вы чувствуете, с какой злобой и презрением смотрит он на ополчение, которое угощает». 1855 г<ода> сентября 29-го, г<ород> Умань
[30] Благодаря знанию наизусть некоторых стихотворений Мицкевича на польском языке20 я встречал у полек прием весьма благосклонный, и даже одна из них мне подарила книжку стихов того поэта (Мальческий), о котором я говорил. Стихи очень и очень хороши и почти все говорят об Украине». 1855 г<ода> сентября 29-го, г<ород> Умань.
[31] «Народонаселение смешанное: русские раскольники, хохлы, евреи и молдаване; далее к югу и в Бессарабии пестрота еще сильнее. Я полагаю, что слабость нравственная здешнего народонаселения имеет значение для теперешней войны. Если б эти стороны были населены цельным, коренным, туземным племенем, одушевление, нравственный отпор действовали бы и на войско, и на вождей; среда, воздух был бы другой, более укрепляющий. Здесь же русские будто на чужбине: народонаселение составлено из беглых, бродяг и иностранных пришельцев. Коренные русские здесь -- раскольники, очень злые, имеющие сношение с заграничными раскольниками, раздраженные последними мерами, принятыми против раскола правительством8; крестьяне-хохлы, все господские, разоренные и раздраженные; молдаване -- дряблый народ; евреи -- господствующее народонаселение, господствующее в нравственном смысле, на них вовсе нельзя положиться; чиновники -- сброд, большею частью из польских шляхтичей; помещики -- все какие-то иностранцы. Наконец колонисты всех возможных наций, извлекающие вместе с евреями огромнейшие выгоды из настоящего положения: у них капиталы, они подрядчики. -- Воронцов, обогативши край, открывши источники сбыта, в то же время объиностранил, очужеземил его и обессилил нравственно. Болгаре и греки, я думаю, самое лучшее народонаселение в здешнем крае». 1855 года октября 14 дня. Тирасполь
«Из Одессы в жидовской бричке, истинно похожей на выдолбленную тыкву, приехал я прямо в Петерсталь, немецкую колонию, где честные немцы взяли за все втридорога. Говорят, что в этой колонии летом найден был спрятанный порох и что несколько колонистов находятся под стражею. Очевидно, что в этом пришлом народонаселении нет никакой привязанности к России, да и не к чему привязаться, потому что оно не в России, а в Новороссии; нет почвы туземной, в которую можно было бы пустить корни». 1855 г<ода> ноября 23. Бендеры
[32] «Тоска жила в этой хате, точно будто гнет ее становился с каждой минутой тяжеле, тяжеле; все молчали, и наконец молчание прервано было выдавленными из груди словами хозяина: "Хоть бы англичанин скорее пришел!" Можете себе представить, как подействовали на меня эти слова. Я пустился в разговор, и хозяин объяснил мне, что они разоряются панщиной: "Три дня работаю на казну (подводы и другие повинности), окончишь работу -- пан требует своих трех дней! как же тут исправиться! -- Вот согнали нас работать в крепости (должно быть, в Бендерах): ну, ничего, теперь война, царская работа, нельзя же без этого. Две недели мы там работали, возвращаемся домой, пан посылает на свою работу, казенное дело кладет на наши дни!.. Так уж тут бы один конец, что так томиться, что англичанин придет, разорит!..". Конечно, может быть, не все так думают, и по одному нельзя судить о всех, но есть основание вывести и общее заключение. Помещикам в здешнем крае не мешало бы одуматься». 1855 года октября 14 дня. Тирасполь
«Хозяин моей хаты, отбыв подводную повинность, дня два с видом невыразимой неги пролежал за печью, говоря только от времени до времени: "Когда эти государи между собой замирятся!" Вообще вся Херсонская губерния и Бессарабия сильно истощены и разорены войною и неурожаем: хлеба нет вовсе, и другой пищи, кроме мамалыги (кукурузы) и то в малом количестве, нет. Мира желают здесь все, и жители, и ратники, между ними пронесся и держится слух, что Австрия вступает с нами в союз, отказывается пропустить союзников чрез Молдавию и Валахию, и все они этому рады и похваляют австрийцев. Так тяжела война, так тяжелы жертвы, приносимые с инстинктивною уверенностью в бесплодности их, без всякого одушевления, что -- какой бы теперь мир заключен ни был, он принят будет здесь и жителями, и едва ли не большею частью войска с радостью. Я говорю "здесь" -- в России иное». 1855 г<ода> ноября 23. Бендеры
[33] Про снег не нашла, а вот про земляные работы написано дважды: «Почти через день каждой дружине приходится содержать караулы и производить земляные работы, особенно тяжело это для московской дружины No 110, набранной из московских мещан; в том числе много обанкрутившихся купцов и даже актеров». Февраля 8-го 1856 г<ода>. Бендеры
[34] Вечером явились ко мне артиллерийские солдаты с предложением мушкарада. Я их принял; мне любопытно было видеть солдатское представление. Явилось человек 15, очень порядочно костюмированных; эполеты и аксельбанты были превосходно сплетены из соломы. Представление заключалось в том, что царь Максимилиан думает думу с сенатором Думчевым, требует от сына своего Адольфа поклонения "коммерческим богам", но сын Адольф отвечает: "О, мой родитель и повелитель, я Ваши коммерческие боги топчу под ноги", остается христианином; его за это -- в тюрьму, куда он и удаляется при пении хора: "Я в пустыню удаляюсь от прекрасных здешних мест"; наконец его казнят и призывают для лечения доктора с фельдшером. Это единственные живые лица во всем представлении. Актеры, очевидно, кого-то передразнивали. Между прочим, доктор спрашивает: сколько больных в госпитале? Фельдшер отвечает, что к такому-то числу больных состояло 155, что на белый свет выпущено 5, остальные человек 150 отправлены для пополнения списков в небесную канцелярию, лекарства оказываются все поставленными по каталогу в 1825 году и потому, разумеется, существующими только на бумаге, рецепт прописывается: солома с уксусом и т.п. У фельдшера орден "первой степени пьянства". Замечательно, что во всех кукольных комедиях, итальянских народных представлениях выводятся на сцену доктора, конечно, потому, что обман и шарлатанство докторов более бросается в глаза простому народу, чем другое злоупотребление; впрочем, доктор солдатского представления не итальянский, а современный, российский, чиновный. В виде эпизодов являлись и витязь Бармуил, и воин Аника, и какая-то "богиня", сражающаяся с Аникой в чистом поле, и смерть с косой. Путаница страшная, и в то же время среди напыщенной книжной речи целые тирады из песни, которые говорили воины Бармуил и Аника, умирая: "Ты скажи моей молодой жене" и проч. Наконец все покончилось общим мушкарадом, т.е. пляской или галопом всех действовавших лиц. Все было очень пристойно и чинно, но я ожидал более остроумия и сатиры не на одного доктора с фельдшером. Быть не может, чтоб не было солдатской комедии такой, в которой бы высказалась вся ирония, вся критика на управление и устройство общественное. Поищу». Декабря 26-го 1855 г<ода>. Бендеры.
[35] Первод фразы непонятен, потому что в оригинальном тексте у Аксакова сказано буквально следующее: «Замечательно, что во всех кукольных комедиях, итальянских народных представлениях выводятся на сцену доктора, конечно, потому, что обман и шарлатанство докторов более бросается в глаза простому народу, чем другое злоупотребление; впрочем, доктор солдатского представления не итальянский, а современный, российский, чиновный».
[36]«Здесь прочел я приказ Лидерса по Южной армии о нашем ополчении: очень неприятный оборот принимает дело. Дружины поступают 3 и 4 батальоном в полк в совершенную зависимость от полкового командира как по строевой, так и по хозяйственной части… Не понимаем, как начальники дружин, генералы (как наш Толстой) будут подчинены полковому командиру, нередко в чине подполковника. Не знаю, каков попадется полковой командир, но знаю только, что дружины наши богаты, имеют капиталы, и вся экономия сохраняется, тогда как полки большею частью содержатся плохо, и полковые командиры кладут экономию в карман. От всего этого могут произойти очень неприятные столкновения». 1855 г<ода> сент<ября> 15. Киев
[37] «Приказ Лидерса, о котором я вам писал еще из Киева, оскорбил все ополчения. Офицеры смол<енских> дружин, бывшие в Одессе, собирались к Головину и просили его не расставаться с ними, обещая выйти в отставку. В прощальном приказе Головин объявил, что хотя он и предполагал исполнить дело, для которого был выбран, однако, повинуясь воле государя императора, с сожалением оставляет своих сослуживцев и прощается с ними. -- Желая как-нибудь смягчить впечатление первого приказа, Лидере выдал второй, в котором просит армейских офицеров заняться ополченцами с терпением, смотреть на них как на соотечественников (как будто в этом есть сомнение!) и вообще встретить это юное войско без укоризн и насмешек! Этот приказ еще более оскорбил всех». Г<ород> Одесса, 25--27 октября. 1855 г<од>
[38] «Я против этого распоряжения и потому еще, что этим ослабится нравственная сила ополчения и произойдет странная пестрота: в полку будет тысячи три безбородых и тысяча с бородой, три тысячи одетых по-солдатски и управляемых по-солдатски и тысяча одетых по-ратнически, выученных хуже, чем солдаты, привыкших к другому управлению и управляемых иначе». 1855 г<ода> сент<ября> 15. Киев
[39] Дюбуа-Крансе разработал идею «амальгамы» — слияния старых частей с вновь набранными молодыми войсками.
[40] «Мы прикомандированы к Якутскому резервному полку4, еще не сформированному (т.е. резервный полк не сформирован: каждый полк будет иметь еще резерв, в таком же числе и с тем же именем)… Право, не знаю в точности, зачем нас выводят из Одессы. Может быть, потому, что Моск<овское> ополч<ение> прикомандировывают теперь к 11-ой пехотной резервной дивизии, которая еще не сформирована и будет сформировываться зимою… Мы принадлежим к 14 походной действующей, не резервной, дивизии»
[41]« Кн<язь> Васильчиков едет завтра опять в Крым на неделю, а потом отправлюсь и я собирать сведения о степени истощения и разорения края. Я с нетерпением ожидаю времени своего путешествия, потому что никогда не видал Крыма…)
8 июля 1856 г<ода>. Николаев
Меня посылают освидетельствовать некоторые магазины, собрать кое-какие сведения, а главное определить по возможности степень разорения и истощения края от войны, воинских налогов и дурной администрации. 23 июля 1856 г<ода>. Николаев
[42] «Тяжело очень мне было слышать, как иногда бабы на своем ломаном здешнем наречии выражались: "Вишь, говорят, "хранцузы", "хранцузы": к нам своя сила пришла!" Или -- "Что нам пуще турок -- свои" и т. под. в этом роде». 1855 г<ода> авг<уста> 25. Новгород-Северск
[43] Юлиан Шмидт - немецкий журналист, издатель, литературный критик и историк литературы XIX века.
[44] «Признаюсь, я не очень негодую на Горчакова; Севастополь пал не случайно, не по его милости; я жалею, что не было тут искуснейшего генерала, чтобы отнять всякий повод к искажению истины; он должен был пасть, чтоб явилось на нем дело Божие, т.е. обличение всей гнили правительственной системы, всех последствий удушающего принципа. -- Видно, еще мало жертв, мало позора, еще слабы уроки; нигде сквозь окружающую нас мглу не пробивается луч новой мысли, нового начала!» 1855 года октября 14 дня. Тирасполь
[45] «Для меня одна только новость была бы утешительна, если сделан был хоть один шаг к освобождению крестьян со стороны правительства или со стороны частных лиц. Чем больше думаю, тем сильнее убеждаюсь, что это единственное средство спасения для России10 и что если этого вскоре не совершится, то будем мы биты и опозорены не один раз. При всем том, зная русское общество, я полагаю, что дело не состоится, если правительство не даст толчка от себя». 23 июля 1856 г<ода>. Николаев