– Наташ, ну ты чего мямлишь? – Лена сидела напротив, кофе в руках крутила, глаза блестели, как у кошки перед прыжком. – Бери деньги и делай своё дело, сколько можно в магазине гнить?
– Да я не знаю, Лен, – промямлила я, ложку в чашке теребя, кофе остыл, пар пропал. – Пятьсот тысяч — это ж куча, где я их возьму?
– У Серёги, – хмыкнула она, чашку отставив, звякнула о стол. – Он мужик нормальный, даёт в долг, без банков этих дурацких. Ты ж мечтала кафе открыть, вот и шанс!
Я посмотрела на неё — Лена, подруга моя с десятого класса, волосы светлые, вечно в локонах, улыбка до ушей. Помню, как мы с ней в школе на переменах сидели, пирожки жевали, я тогда сказала: «Лен, своё кафе заведу, с пирогами, как у бабушки». Она смеялась: «Наташка, ты прям повариха». А теперь вот уговаривает, глаза горят.
– А если не верну? – спросила я, ложку отложив, пальцы холодные. – Мамка меня убьёт, скажет, дура.
– Да вернёшь, – отмахнулась Лена, мне подмигнув. – Серёга не зверь, договоришься. Помнишь, как мы с тобой в прошлом году на море ездили? Ты тогда сказала: ‘Лен, я свободной буду’. Вот и будь!
Я вздохнула, вспомнила — море тёплое, мы с ней на пляже лежали, я тогда мечтала: своё дело, свобода, жить, как хочу. Теперь вот в магазине полки протираю, зарплата три копейки, мамка ворчит: «Наташ, пора за ум браться».
– Ладно, – сказала я наконец, чашку отставив. – Пойду к твоему Серёге, поговорю.
Через день я к нему пошла — офис в подвале, вывеска кривая, пахло сыростью и табаком. Сергей сидел за столом, в кресле кожаном, рубашка белая, глаза хитрые, как у лисицы.
– Ну что, Наташа, сколько тебе? – спросил он, ручкой постучал, улыбка кривая.
– Пятьсот тысяч, – промямлила я, руки в карманах сжала, пальцы дрожали. – Кафе открыть хочу, своё.
– Кафе – это хорошо, – кивнул он, бумаги вытащил, шуршнули. – Подпиши тут, проценты небольшие, через год вернёшь. Помогу тебе, не бойся.
Я бумагу взяла, ручка скользкая, подпись кривая вышла, как в школе на контрольной.
– А если не смогу? – спросила я, голос дрожал, будто стекло треснуло.
– Сможешь, – хмыкнул он, мне подмигнув. – Я тебя найду, Наташ, не переживай.
Я кивнула, деньги в сумку сунула — пачки шуршали, тяжёлые, как камни. Вспомнила, как бабушка мне в детстве конфеты давала — в бумажке, шуршали так же, говорила: «Наташка, ты моя сладость». А теперь вот сладость чужая.
Через месяц я кафе открыла — маленькое, в центре, вывеска «У Наташи», столы деревянные, пахло кофе и пирогами. Мамка пришла, в первый день, фартук на мне поправила.
– Наташ, ты чего натворила? – спросила она, голос строгий, как тогда, когда я в пятом классе двойку схватила. – Деньги откуда?
– В долг взяла, мам, – ответила я, кофе мешая, пар в лицо. – У Сергея, знакомого, всё нормально будет.
– В долг? – рявкнула она, ложку швырнув, звякнула о стол. – Ты дура, Наташка? Помню, как ты в десятом классе у Ленки сто рублей заняла, мне потом отдавать пришлось!
– Да ладно тебе, – огрызнулась я, чашку крутя. – Это мой шанс, мам, я свободу хочу.
Она покачала головой, ушла, вспомнила я, как она мне в детстве косы заплетала — туго, я ныла: «Мам, больно», а она смеялась: «Наташ, терпи, красивая будешь». Теперь вот терплю, только не косы.
Через три месяца Сергей пришёл — в кафе, сел за столик, кофе заказал, глаза хитрые.
– Ну что, Наташ, как дела? – спросил он, ложку крутя, звякнула о чашку.
– Идут помаленьку, – ответила я, тряпку теребя, пальцы липкие. – Клиентов мало, но стараюсь.
– Стараешься – это хорошо, – кивнул он, кофе глотнув, пар вверх. – Проценты пора платить, пятьдесят тысяч, где деньги?
– Пятьдесят? – я чуть тряпку не уронила, голос сел. – У меня нет пока, Сергей, дай время…
– Время? – хмыкнул он, глаза прищурил. – Ты подписала, Наташ, я ждать не буду. Найди, или кафе моё станет.
Он ушёл, я села, вспомнила, как с Ленкой в прошлом году на даче у неё ночевали — костёр жгли, она мне говорила: «Наташ, ты своё возьмёшь». Взяла, ага, только не своё.
Кафе тянуло еле-еле — клиентов мало, пироги остывали, кофе кислил. Я деньги считала — пятьдесят тысяч процентов, плюс долг, плюс аренда, выходило, что я в яме. Лена зашла через месяц, в платье цветастом, улыбка до ушей.
– Наташ, ну как твой бизнес? – спросила она, кофе заказав, ложку крутила.
– Плохо, Лен, – огрызнулась я, чашку ей сунув, звякнула. – Сергей проценты требует, я не тяну, а ты где была?
– Да я чего, – отмахнулась она, кофе глотнув, пар в лицо. – Ты сама подписала, Наташ, я ж не виновата.
– Не виновата? – рявкнула я, тряпку швырнув, шлёпнулась о стойку. – Ты меня к нему привела! Помню, как ты мне в десятом классе говорила: ‘Наташ, бери, что дают’, а теперь я в долгах!
– Ну не кричи, – промямлила она, глаза опустила. – Я думала, он нормальный…
Она ушла, я осталась, вспомнила, как мы с ней в школе на выпускном танцевали — я платье сшила сама, кривое, а она смеялась: «Наташ, ты швея». Теперь вот швея, а жизнь рвётся.
Через полгода Сергей опять пришёл — в кафе, сел за столик, пальцы стучали по дереву.
– Наташ, пора платить, – сказал он, голос холодный, как лёд. – Где деньги?
– У меня нет, – выдохнула я, тряпку сжимая, пальцы белели. – Кафе еле тянет, дай время…
– Время кончилось, – отрезал он, встал, ключи вытащил. – Кафе моё теперь, договор читай, ты мне должна.
Он ключи забрал, я села, слёзы жгли, вспомнила, как в прошлом году с мамкой на даче у неё картошку копали — она мне говорила: «Наташ, не бери чужое». А я взяла, и всё потеряла.
Дома я деньги считала — тетрадь старая, в клетку, ручка дрожала, цифры плясали. Пятьсот тысяч долга, триста процентов, аренда — миллион почти. Я плакала, вспомнила, как бабушка мне в детстве говорила: «Наташка, не гонись за чужим, своё придёт». Теперь вот своё ушло, а чужое давит. Мамка вошла, кастрюлю несла, суп пахнул.
– Наташ, ты чего ревешь? – спросила она, кастрюлю ставя, звякнула о стол.
– Долг, мам, – промямлила я, тетрадь отложив, слёзы жгли. – Кафе забрали, я продала жизнь свою.
– Чего-о? – рявкнула она, руки в бока. – Я ж говорила, дура, не бери у этого Серёги! Помню, как ты в пятом классе у меня сто рублей стащила, конфеты купила, а я тебя отругала!
– Знаю, – выдохнула я, слеза капнула. – Ты права была, мам…
Она села, обняла меня, крепко, как тогда, когда я в школе двойку схватила.
– Ладно, – сказала она тихо, мне подмигнув. – Выкрутимся, Наташ, я помогу.
Через неделю я к Сергею пошла — офис тот же, сырость та же, он за столом сидел, бумаги теребил.
– Сергей, отпусти меня, – сказала я, голос дрожал, руки сжала. – Я не могу больше, жизнь моя не твоя!
– Отпущу? – хмыкнул он, ручкой стукнул, шуршнула бумага. – Ты мне миллион должна, Наташ, где возьмёшь?
– Продам кафе, – выдохнула я, слёзы жгли. – Отдай ключи, я рассчитаюсь, и всё.
– Считай сама, – бросил он, улыбка кривая. – Но долг верни, или хуже будет.
Я ушла, вспомнила, как в десятом классе с Ленкой на речке купались — я прыгала с берега, кричала: «Лен, я свободна!» Свободна, ага.
Лена через день зашла — в кафе, я там вещи собирала, коробки шуршали.
– Наташ, ты чего? – спросила она, сумку теребя, глаза виноватые.
– Кафе продаю, – огрызнулась я, коробку кинув, шмякнулась о пол. – Ты знала, что Серёга такой, да?
– Знала, – промямлила она, глаза опустила. – Он мне долг простил, я и подумала…
– Подумала? – рявкнула я, шаг к ней сделав. – Ты меня подставила, Лен! Помню, как ты мне в прошлом году говорила: ‘Наташ, бери шанс’, а теперь я в долговой яме!
– Прости, – выдохнула она, слеза капнула. – Я не хотела…
Она ушла, я осталась, вспомнила, как мы с ней в школе пирожки в столовой брали — она мне половину отдавала, смеялась: «Наташ, ты худющая». Теперь вот худющая, но без пирогов.
Через месяц я к юристу пошла — мужик в очках, кабинет тесный, пахло бумагой и кофе.
– Можно долг оспорить? – спросила я, голос дрожал, пальцы сжала.
– Сложно, – вздохнул он, бумаги теребя. – Договор подписан, но если продать кафе, хватит выплатить. Бери деньги и гаси, Наташа.
Я кивнула, вспомнила, как в пятом классе с мамкой на даче у бабушки ночевали — она мне одеяло подтыкала, говорила: «Наташ, ты моя сила». Сила, ага, теперь слабая.
Кафе продала через неделю — деньги в кармане, тяжёлые, как камни, мамка добавила, свои, с пенсии. Сергею долг отдала, он ключи кинул, ушёл. Дома мамка суп варила, пахло картошкой.
– Наташ, ты как? – спросила она, ложку крутя, пар в лицо.
– Свободна, – улыбнулась я, чашку грея, слёзы жгли. – Помнишь, как бабушка мне говорила: ‘Наташка, своё придёт’?
– Помню, – кивнула она, мне подмигнув. – Придёт ещё, Наташ, ты сильная.
Я чай пила, вспомнила, как в детстве с бабушкой пироги пекли — она мне тесто месила, говорила: «Наташ, ты моя повариха». Теперь вот повариха, но без кафе, зато своя.