Все началось с тишины. Вернее, с ее отсутствия. Однажды утром, заваривая кофе, я услышал бас-гитару. Низкие, вибрирующие ноты плыли из ниоткуда, будто кто-то настроил невидимый оркестр на ритм моей жизни. Сначала я решил, что сошел с ума. Но когда, опаздывая на работу, я перебежал дорогу перед грузовиком, музыка взорвалась — электрическая гитара, бешеный барабанный бой, крик вокалиста, рвущий небо. Адреналин ударил в виски, и я понял: это мой саундтрек. И он становится эпичнее, когда я на краю.
Сначала я экспериментировал осторожно: драка в баре (хардкор-панк с искаженным вокалом), погоня за автобусом (фанк с визгом клаксонов). Но скоро этого стало мало. Музыка требовала большего — как наркотик, доза которого растет. Я начал искать опасность.
Врывался в темные переулки, где свистели ножи (зловещий дарк-эмбиент), балансировал на перилах моста (тревожные скрипки), провоцировал уличных бойцов (грязный техно). Каждый раз оркестр безумия нарастал, сливаясь с биением сердца. Я жил ради этих моментов, когда страх превращался в экстаз, а мир — в клип.
Пиком стал шторм в горах. Я полез по скале без снаряжения, пока дождь хлестал, как плети. Саундтрек заиграл — смесь симфонического метала и грома, такой мощный, что кости дрожали. Но на высоте 300 метров я оступился. Музыка смолкла. Тишина. И тогда, цепляясь за камень окровавленными пальцами, я услышал новый звук: одинокий голос, а капелла, дрожащий, как последний выдох. Это был я. Без прикрас, без битов.
Спасла меня случайность — ветка, выступ, слепой удачи хрип. Спускаясь, я плакал. Не от страха, а от стыда. Потому что даже сейчас, зная правду, я жаждал вернуться туда, где музыка заглушает все. Даже голос разума.
Я заперся в подвале, но стены дышали ритмом. Конденсат на бетоне отбивал дробь, трубы гудели басом, даже скрип крыс сливался в джазовый импровизационный блюз. Тишина оказалась мифом — музыка была везде, просто раньше я не слышал ее нарочно. Теперь же она просачивалась сквозь щели, как дым, обволакивая мозг мелодиями из прошлых подвигов: рев моторов, звон стекла, свист ветра в пропасти. Ностальгия по краю.
Первой трещиной стал пожар. Соседский гараж вспыхнул ночью — я выбежал на улицу, и тут же в ушах взорвался оркестр: виолончели пламени, литавры взрывов, диссонирующие крики сирен. Ноги понесли меня к огню сами, будто на поводке из звука. Я вытащил старика-соседа, живого. Пожарные аплодировали, а саксофон в моей голове выводил победную тему. Это был кайф.
Именно тогда Она появилась. Девушка в кожаном пальто, стоявшая в толпе. Ее взгляд резал, как гитарное соло. Когда наши глаза встретились, музыка сменилась — вдруг, резко, будто кто-то переключил радио. Электронная петля, холодная и манящая, как ее улыбка. Она знала. Черт возьми, она знала.
— Ты слышишь это, да? — спросила она, когда я, дрожа, прижался к стене аллеи позади бара. Ее голос звучал как контральто, наложенное на бит. — Не пытайся врать. Я чувствую вибрации. Ты… громкий.
Ее звали Лира. И она была как я, только лучше. Ее саундтрек не подчинялся опасности — он подчинял его. Она ограбила банк под аккомпанемент вагнеровской оперы, устроила гонку по крышам с рейв-техно, взломала сеть правительственного спутника под глитч-эмбиент. И каждый раз музыка менялась под нее, как послушный инструмент. Я ненавидел ее. Я хотел быть ею.
— Ты просто раб своего страха, — смеялась она, когда я, истекая кровью после стычки с ее бандой, полз по асфальту. Ее каблук придавил мою ладонь. — Музыка не для того, чтобы бежать за ней. Она должна бежать за тобой.
Лира стала моим демоном-наставником. Мы танцевали на грани: поджигали маяки под индастриал-рок, устраивали бои без правил в заброшенном метро (саундтрек — смесь tribal drums и цифрового скрима). Но с каждым днем ее мелодии становились все громче, а мои — все тише. Как будто она перетягивала мой ритм на себя, оставляя лишь эхо.
Прорыв случился в старом оперном театре. Лира задумала «перформанс»: взорвать здание во время финального ариаса «Турандот». Я должен был быть ее дирижером. Но когда я встал за пульт с детонатором, музыка смолкла. Впервые. Абсолютная тишина. И в ней я увидел лица — сотни людей в зале, не подозревающих, что их жизнь станет последней нотой.
Лира кричала что-то, ее голос пробивался через вакуум в моей голове. Но я уже нажимал кнопки — не на детонаторе, а на аварийной системе. Он и заблокировали взрыв. Саундтрек вернулся, но теперь это был не огонь, а лед: фортепианная пьеса в стиле Макса Рихтера, медленная, печальная, бесконечно одинокая. Лиру скрутили, но она смеялась до конца, пока полицейские не затолкали ее в фургон
Теперь я сижу в опустевшем театре. В ушах — та самая фортепианная мелодия. Она не требует крови, не манит на край. Она просто… есть.