История Зои Владимировны Корнильевой, которой на момент блокады Ленинграда было 11 лет.
-Наша семья жила в коммунальной квартире на улице Профессора Попова, 41. Тогда это был Приморский, а сейчас это Петроградский район.
Война 1941 года застала нас не в Ленинграде. Мы были в Карело-Финской АССР. В 1940 году папу отправили восстанавливать льно-джутовую фабрику в поселке Харлу Сортавальского района, недалеко от города Сортавала. И с 1940 до 1941 года мы жили там.
Мы с сестрой учились там же, в школе. И мама, конечно, была с нами. А старшая сестра осталась учиться в Ленинграде. Когда началась война, через наши головы летели финские шрапнели. Хотя говорят, что финны не принимали участия в войне. Между нами было расстояние 4 километра до границы через реку Янисъярви.
А потом нам пришлось бежать. Наша армия отступала. Мою маму, а она была секретарем парткома, попросили пройти по всем хуторам и сообщить, чтобы все эвакуировались. 25 июня мы оттуда уже практически бежали. На небольшом теплоходе мы доплыли до Сортавалы, где пробыли еще три дня.
И вот там мы видели, как летели финские самолеты и бомбили наши пароходы, баржи с красным крестом. А там были наши раненые. Мы видели, как эти израненные тела летели вверх и падали мертвыми. Это было страшно.
Затем по очереди нас всех посадили на баржи, и мы доплыли до Новой Ладоги. А оттуда ночью на небольшом катере мимо мин мы плыли до Ленинграда. Видели, как моряки отгоняли эти мины от нашего кораблика. Добрались до Волхова, а оттуда вернулись домой, в Ленинград. С 16 июля мы уже жили в Ленинграде.
Немцы всегда были очень пунктуальны. Они прилетали бомбить всегда в одно и то же время. А тут 7 ноября не прилетели. Прилетели уже к вечеру и раскидали листовки. На листовках было написано: “Извините, опоздал - чечевицу доедал”. А чечевица - это была наша последняя каша. А на другой стороне листовки - список продуктов и пропуск на территорию Германии.
Мы, дети, разозлились. Собрали все листовки и отдали в райком комсомола. Честно говоря, я жалею, что ни одну не оставила себе на память, как историю.
Голод
Мой папа 1898 года рождения. Мама 1899 года рождения. Когда началась война и мы были в Харлу, папа, естественно, в первый же день ушел на фронт. И служил все время у Федюнинского, был на Ораниенбаумском пятачке. Он был офицером, но тогда они назывались не офицеры, а командиры.
Командиры обязательно раз в месяц приезжали в Ленинград. Они собирали все свои пайки и раздавали семьям тех, кто служил там.
6 декабря 1941 года он приехал. Это был мой день рождения. И мне одной дали целую банку шпрот. Настоящие шпроты. Но так как они очень масляные, то мне после этого было плохо. На голодный желудок съесть столько шпрот! Папа привозил хлеб, сахар, какую-то муку. В этом отношении это было большое облегчение.
Все замечают, что в домах бывших блокадников есть кошки. Это закономерное чувство вины. В ноябре 1941 года мы свою кошку съели. Говорят, что кошки могли бы жить. Нет. Не могли. Им нечего было есть. Потому что первыми из города сбежали, как с тонущего корабля, крысы и мыши. И кошки не могли выжить. Им нечего было есть.
Крысы и мыши вернулись в наш город только после того, как мы посадили огороды.
У нас со старшей сестрой осталось страшное воспоминание, которое сохранилась в памяти на всю жизнь. Мы шли с ней по Барочной улице. Только перешли Карповку через мостик, а навстречу нам какая-то серая масса катится. Мы не можем понять, что это.
Когда немножко приблизились, то мы увидели: впереди шла полная толстая крыса. И за ней очень ровными рядами шли крысы. У нас там, на стадионе Метростроя, был огород.
И тут, на наше счастье, они дошли до середины забора. Полная крыса что-то пикнула, повернулась. И они все на стадион. Мы с Галей повернулись назад. Принято говорить - добежали. Но бегать мы уже не могли. Естественно, мы дошли до трампарка на Скороходова и сказали им.
Но когда люди пришли туда, на стадион, там не было ни крыс, ни того, что мы там посадили. Город снова дал семена, и мы снова посадили. А уже на следующий год мы сделали огороды за Комендантским аэродромом. Там сейчас проспект Испытателей. Красноармейцы пропускали нас через аэродром.
И надо отметить, что не было воровства. Конечно, кто-то мог вытащить морковку, съесть ее. Но чтобы тащить свеклу, картошку, морковку: не было этого. Понимаю, что где-то были, потому что в семье не без урода. Но у нас этого не было.
Но были случаи, когда дети, в основном мальчишки, вытаскивали карточки.
Мы часто ходили по улице Профессора Попова в сторону Кировского проспекта и видели, как мужчины и женщины могли сидеть рядом по-большому, справлять нужду и спрашивать: нет бумажки? Это было сплошь и рядом. И никто не стеснялся. Понятно, что голод приводит к тяжелым психическим отклонениям.
Нас, детей, предупреждали: если видите, что кто-то падает, постарайтесь не попадать под этого человека. Будь-то ваши родители. Потому что мы упадем вместе с ним и уже не встанем. И такое было. Мы видели, как люди падали. И в школе у нас были такие случаи.
Когда мы сидели на уроке это был конец 41-го - начало 42-го года, учительница каждые 30 минут заставляла вставать и хлопать руками. А были случаи, когда твоя соседка, прислонившись к тебе головой, умирала. Но, несмотря на эти тяготы, у нас все равно не было отчаяния.
Мы были уверены, что Ленинград не сдадут. Хотя мы, будучи детьми, знали все страшные тайны города. Нас в школе постоянно предупреждали о каннибализме.
Мы учились в 44 школе, которая находилась на Большой Зеленина улице. И вот дом на Большой Зеленина, 26, был разбит. Нас строго предупреждали к этому дому не подходить. Если кто-то подойдет, возьмет за руку и куда-то поведет, кричать и ни в коем случае не вестись. Там жила семья каннибалов. Потом их поймали и расстреляли. Вылечить их было уже нельзя.
В блокаду мы были в городе не совсем до конца. Секретарь Приморского райкома комсомола Мария Васильевна Прохорова по приказу Жданова организовала комсомольско-бытовой отряд из рабочих “Красного знамени”, Печатного двора и других предприятий.
В основном это были девчонки, где самой старшей было 22 года. Младше 16 лет в этот отряд не брали. Потом эти отряды появились в каждом районе. Они обошли буквально все квартиры. Им было дано задание: сообщить в МПВО, где лежат мертвые. Чтобы их могли вывезти. Жданов сказал: "Начнется весна. И может быть эпидемия".
Кому можно было помочь, отряд помогал отправить в диспансер. А где дети одни оставались, их отправляли в детские дома. Вот этот отряд сделал такое большое дело. Они обошли все квартиры. Абсолютно. Они были и у нас. Мама к этому времени уже лежала. Ее отправили в диспансер.
В городе до весны 1942 года квартиры не закрывались. Нельзя было их закрывать. Потому что ты мог не встать, и тебе никто уже не смог бы помочь. Вот почему комсомольско-бытовой отряд смог пройти все квартиры.
Более того, эти умирающие люди отдавали девочкам свои хлебные карточки. Они шли, выкупали для них хлеб, приносили больным. Ни кусочка, ни крошечки себе не взяв. Вот такие были у нас комсомольско-бытовые отряды.
Эвакуация
У меня две сестры. Старшая сестра Галина 1921 года рождения, в 41 году училась в ЛЭТИ, закончила первый курс. И вместе со всеми записалась в народное ополчение.
Я не знаю, кто принимал это решение, но в ЛЭТИ было принято решение всех женщин из ополчения убрать. Там остались только мужчины. Эти мужчины почти все погибли на Невском пятачке. Мы знаем, где они погибли и где они похоронены. Сейчас там стоит памятник.
Сестра Галина вместе со всеми строила сооружения для защиты на Лужском рубеже. С приближением немцев они оттуда бежали в Ленинград. Раз ее не взяли в народное ополчение, она пошла работать на завод “Красногвардеец”. А потом работала в Приморском райкоме комсомола.
Ей поручили сопровождать эвакуированное население. И, естественно, она нас тоже взяла, потому что мы оставались одни. Мы отсутствовали где-то 7 месяцев. Все поехали в Свердловск, а мы отправились к тете, которая жила недалеко от города Чарджоу в Туркмении.
В Арысе, когда мы ехали, мои сестры купили молока. И мне, как младшей, дали выпить молока больше. Я заболела бруцеллезом. Молоко было бруцеллезное. А они не заболели. Когда приехали в Кагановический район, то меня сразу положили в больницу. Кроме бруцеллеза у меня была и малярия. Пребывать в городе в таком состоянии мне было нельзя.
Поэтому мама, папа добились того, что нам разрешили вернуться домой в Ленинград. И мы вернулись домой. Переезд туда и обратно был очень тяжелым. Ехали в таких вагонах, на которых возили грузы. Там были сделаны деревянные полати. Ехали очень долго.
Но когда Новая Ладога осталась позади, люди, которые нас хотели накормить, допустили ошибку. Голодные люди очень много съели и по дороге очень многие умерли. Наша сестра молодец, не разрешила нам много есть.
Но я должна сказать, что население в тех местах, где проходил этот поезд, оказывало нам всем огромную помощь. Нас встречали практически как героев. Даже нас, маленьких детей. Мне в декабре исполнилось 11 лет. Это еще не так много.
Обратно ехали тоже с трудом. Доехали до Москвы. А из Москвы добирались уже практически под обстрелами.
Медаль
Мы, дети, собирали на чердаках песок, воду для того, чтобы гасить бомбы. Но меня, как маленькую, к сожалению, туда не брали. Мне поручили другую работу. Я должна была подсчитывать сколько находится в бомбоубежище мужчин, женщин, детей. И эти данные относить в штаб. Когда обстрела и бомбежки не было, бежать, конечно, было здорово. Я шла без пропуска.
А когда бомбежка была, было страшно, но все равно бежала. Кстати, так я поймала шпиона. Надо было пробежать по нашему двору. А на четвертом этаже свет горит. То откроют штору, то закроют.
А нас в школе научили и азбуке Морзе, и флажковой, и световой, и звуковой. Я и прочитала, что этот некто передает сигнал немецкому самолету. На завод “Ленинские искры”. Где он находится, где бомбить.
Я пришла в штаб и сказала им об этом. Они мне говорят: “Иди, покажи где”. Я довела их до парадной. И была такая обида: меня туда не взяли. Но я никогда не называла фамилию этого человека. И не буду называть. Потому что это был отец наших ребят, которые были эвакуированы.
Хотя взрослые тогда и не взяли с собой, но 12 марта 1944 года я была награждена медалью “За оборону Ленинграда”. Как было написано в документе: “За активное участие в группе самозащиты”. Где было награждение, я отлично помню.
Из-за того, что в эвакуации заболела бруцеллезом, я три раза лежала в больнице. Уже в Ленинграде. Последний раз лежала на Лахтинской улице, где была соматическая больница. Когда вручали медали, то я не могла прийти.
Поэтому мне в данном случае даже повезло. Медаль мне вручал Калинин. Нас, кто не получил медали, собрали в исполкоме на Исаакиевской площади. Нас, детей, было пять человек. А Калинин приехал вручать знамя Ленинграду. И нам вручил медали.
Уборка города
До 1943 года мы жили на шестом этаже. Естественно, во время блокады туалеты не работали. И все с 6-го этажа выбрасывалось вниз. Весной 1942 года все убрали. Все снежные глыбы с отходами были убраны.
Причем лом держало 5-6 человек. Иначе они не могли его удержать. Но город был чистый.
И вот такого чистого город, какой был весной 1942 года, простите, я больше города не видела. Он был действительно очень чистый.
И о своем любимом Ленинграде мы заботились.
Дорогие читатели. Благодарю Вас за внимание. Желаю мирного неба над головой, здоровья, счастья. С уважением к Вам.