Сегодня морозно. С высоты стен утром было видно, как последние кисти рябины, те, которые не были доедены птицами, покрылись смешной куржевиной. Ой, зря наговорила, вот дурёшка, не доели они, как же - наглый клёст присел на ветку и стал уверенно сбивать красные ягоды крепким клювом. Ну да ладно, покушай, брюхо набьешь, гляди и переживешь холода, Господь тебя сохранит. Старик Сиберт говорил, что зима эта будет морозной и долгой... говорил... да когда это было. Сейчас никому нет дела до бредней старика. Лежит с третьего дня со своею супругой Мильгудой в общей яме. И молчит. А может и к лучшему оно, что так быстро...
Начало цикла рассказов здесь
Ее дежурство было пёсьим, ну, это когда ночь почти ушла, а утро еще не проснулось. Самое сонное время. В общем-то, Гильда была не против этого. Все спят, тихо. Есть время поглазеть на полоску зари, там на востоке. Интересно наблюдать как просыпается мир. Чистый, в росе, под пение птиц. Правда в росе он, конечно, летом, тогда и птицы тоже летом болтают о своем. Где же теперь тех птиц найдешь, в ноябре. Клёст один. Хотя, уже не один - большая ворона прилетела, прогнала его, глупая. Ягод на всех хватит. Вот жадная. Погоди, понятно. Не нужны тебе ягоды. Вот ты зачем здесь. А чего клеста прогнала? Ох, ворона. Тварь ты божья, он и простит тебя. Не стану я судить. Не то еще видела.
О-ох... снова мутит. Пару недель как уже. Видать Господь испытывает веру мою, раз такое... Перекрещусь еще раз, пожалуй, Исус прости да сохрани меня...
Матушка, помню, крестилась часто, да меня приучила к тому. Сказки все сказывала. И про святых, и про грешников, что горят в геенне... хотя ж не сказки все то были, Господи, спаси. Твои, это деянья.
Горизонт вдали, тем временем, сделался еще светлее, море за лесом стало отличимо от небосвода. Внизу, под стеной, на болотистой поляне перед лесом стал подниматься туман, белый, что облако. Красиво как... А что, если...?
Она чуть подняла руку, прикрыла глаза... попробовала начать шепотом, как помнила, нараспев: «Jag løffe arma, og berr deg...», чуть так постояла замерев. Ой, ладно, пустое это, с морем у нее говорить не получается. Быстро оглянулась по сторонам - нет, никто не видел, и слава Богу...
Матушку она помнила хорошо, а вот бабку уже смутно - совсем тогда малой была. Та, хоть и носила распятье на шнурке, да все одно никак не могла привычки свои позабыть. Тайком, она какому-то идолу деревянному по ночам молилась, а идола того в сундуке прятала. Сказки тоже рассказывала. Но уже свои, не такие, что Матушка. Про воина Едрика, что сражался с чудовищем. Про колдуна Одвина, а к нему еще зачем-то ратники уходили, что в сражении погибли. И непременно с мечом или топором в руках должен пасть ратник - иначе не пустит тот колдун человека в свое царство. Странные те сказки, не христианские... Язычницей старуха Гудда родилась, вот и не могла все забыть, Исус, сохрани душу ее!
А еще бабка с морем говорить умела. Выйдет иногда на берег, где не увидит никто, на пригорке встанет, волосы на голове опростает, расправит, глаза закроет, да руками водит и шепчет что-то на своем на данском. Разок она за ней подошла, и спросила: «А ты чего бабушка плачешь?». У той и правда слезы текли. «А я, Гиля, с дедом твоим говорила» - ответила. «А откуда ты научилась с морем говорить?» «А меня бабушка моя научила. Она умела. Как муж ее уйдет в море, она его так звала назад». «И он вернулся?». «Да, однажды он вернулся». «Бабуля, а дед мой вернулся?»
А бабушка помолчала, и тихо сказала – «Он не вернулся». Вот такая она была. Сохрани ее душу, Господь.
Сама, вот тоже натерпелась потом в детстве за это. «Данка-данка!», дразнили соседские мальчишки, да проходу не давали. Ну как быть, если волосы светлые, и глаза не карие, как у остальных. Все закончилось, когда она в двенадцать лет, схватив с земли, куда ее толкнули сучковатую палку, до крови отдубасила со злости главного задиру Вармада. Больше не дразнили.
Вон он, ходит по ту сторону стены, караульщиков, таких как она, проверяет. В том месяце вернулся из Рендла. Большой стал, вымахал, и сейчас как дверь на ногах - сильный. На первой же проверке узнал ее, заулыбался, недобро, щербатым ртом.
На третьи сутки, как снова начал хмылиться в ее сторону, достала она из-за спины сук дубовый, увесистый, что у брода срезала. Да покрутила им в руке, будто невзначай. Вармад в лице аж переменился, будто нечистого увидал. Нос свой, чуть свернутый с прошлого раза потёр. Потом уже не улыбался ей, серьезный ходил. Да больше издали кивнет и всё - проверил верхнего караульщика Гильду Торн. Помог господь и в этом. Подсказал.
О-о-х... Исусе, как утробу снова закрутило, верую я, верую, не испытывай меня больше. Покаялась же отцу Элфриду, тою средою.
Все расспросил, во всем покаялась. Лишь осмелилась она сокрыть про тайное, что было с Винфридом. При мыслях об этом, даже под пронзительным взглядом исповедника, низ живота тогда предательски сладко сжался. Отец Эрфрид тогда ничего не сказал, лишь задумчиво пожевал губами, еще раз внимательно и, казалось, понимающе посмотрел на нее, да и отпустил с миром, отпустив грехи ее малые.