Жил когда-то писатель Венедикт Ерофеев. Записи его в тетрадке остались и стали поэмой "Москва-Петушки"
... В студенческой аудитории на 100 человек ни одной руки. Хотя "Москва-Петушки" все актуальнее. Ибо необъятна глубина русской экзистенции.
Кто он?
Он – Веничка Ерофеев. Сын репрессированного. Детдомовец. Школа с золотой медалью. Изгнанник из четырех советских ВУЗов. Разнорабочий, грузчик, бурильщик в геологической партии, сторож в вытрезвителе, рабочий, монтажник кабельных линий связи, лаборант паразитологической экспедиции, редактор студенческих рефератов эмгэушников, сезонный рабочий в аэрологической экспедиции на Кольском полуострове, стрелок ВОХР, писатель.
Пока пишу о нем, время собралось в кучку. Передо мной рельефные стаканы, которые передавали друг другу, – просто нас было больше, чем стаканов. Бутылка водки также передавалась по кругу, одной рукой, во второй горбушка черного хлеба, или сырок «Дружба» или банка кильки в томате или огурец.
Так он и записал: «Есть стакан и есть бутерброд, чтобы не стошнило. И есть душа, пока ещё чуть приоткрытая для впечатлений бытия».
Если есть душа, нужен диалог с душой…
А пошутить?
«О, эфемерность! О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа - время от рассвета до открытия магазинов! Сколько лишних седин оно вплело во всех нас, в бездомных и тоскующих шатенов!»
А еще пошутить?
«Всё на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян»
Как же Ерофеев работал?
Я попытался понять. Он работал в непрекращающемся диалоге с душой. Вот взгляните.
Звучит фраза:
«Надо чтить, повторяю, потёмки чужой души, надо смотреть в них, пусть даже там и нет ничего, пусть там дрянь одна - всё равно: смотри и чти, смотри и не плюй... Всмотрись в чужую душу...»
А вот фраза в ответ:
«Душу каждого мудака я рассматривал теперь со вниманием, пристально и в упор. Но не очень долго рассматривал...»
У Ерофеева «душевная проза», если можно так сказать. В тетрадке в клеточку беглые заметки, выписки из прочитанного, реплики людей, афоризмы, шутки, и цифры долгов вместо Дневника, где все по полочкам, как на складе. Это потом тетрадка станет поэмой, а все произведения разберут по названиям, а стиль по приемам. Для кого-то Ерофеев родной и близкий, а для кого-то… Ерофеев использует такие приёмы, как симулякр, фактическое звуковое подражание, перефразирование, имитация, пародия, языковое варьирование, компиляция, нарочитый смысловой повтор, удвоение, бурлеск, интертекстуальность, пастишь.
А почему душевная?
Так человек Ерофеева – бесконечно несчастный. Как у Достоевского, абсурдный, как у Платонова, смешной, как у Чехова, грустный, как у Бунина. И идущий, идущий... куда-то, как у Горького. Одно упоение жизнью городского отшельника, постоянный труд по раскрытию культурного кода русского человека, что превращается на глазах в россыпи символов нашего сознания и бытия.
Тетрадка писалась таким же слогом, как обыденная речь. Но жизнь была постмодернистской, и тетрадка стала поэмой, – постмодернистской, как жизнь. А поэма «Москва – Петушки» вместо повести, ведь пока доедешь, жизнь пройдет. Потому и стала литературным посланием автора, чтоб попробовали видеть человека не таким, какой он есть, а таким, которому можно сказать «привет».
«Теперь вы поняли, отчего я грустнее всех забулдыг? Отчего я легковеснее всех идиотов, но и мрачнее всякого дерьма? Отчего я и дурак, и демон, и пустомеля разом? …У меня душа, как у троянского коня пузо, многое вместит».