6 часть.
1914 год.
Удивительно, первая волна мобилизованных из села Троицкое уезжала в приподнятом, даже праздничном настроении. Мужики, весело переговариваясь, складывали в телеги корзины с домашней снедью, заботливо обкладывали сеном четверти самогона, приготовленные на дорожку.
- Да мы этим германцам живо раз укорот наведем!
Бабы были сдержаннее: как-то жизнь без мужиков сложится?
Не совсем нормальная старушка Тоня ходила от телеги к телеге и «советовала» будущим защитникам Отечества:
- Вы, если что, не воюйте, в плен сдавайтесь, там пересидите до конца войны.
Иван Еремеев, работавший мастером на гончарном заводе, простившись с матерью и всей родней, молча сидел в телеге и ждал, когда их повезут на железнодорожную станцию.
Первые похоронки в село пришли уже через два месяца после начала войны. Разное было в них: убит … оставлен на поле брани … пропал без вести. Три варианта. Самый страшный первый. Второй давал слабую надежду. Последний был непонятным, даже загадочным: может, в плену или заблудился, отстал от своих – всякое могло случиться.
Ивана Еремеева тяжело ранило летом 1916 года при неудачной попытке атаковать австрийские укрепления. Брошенный бежавшими своими («оставлен на поле брани»), он лежал в высоком бурьяне, слабый, беспомощный и испытывал сильную жажду. Сознание не терял. И это хорошо, потому что вечером он увидел повозку, запряженную в пару лошадей – австрийцы собирали раненых и убитых.
- Дайте воды! – собравшись с силами, на немецком языке попросил Иван солдата, идущего рядом с телегой.
В гончарной мастерской, где работал Иван, трудились несколько немцев, приехавших знакомиться с русскими ремеслами. Иван быстро научился от них «шпрехать», чем потом удивлял своих односельчан.
- Смотри, живой! – сказал молодой австриец пожилому, сидящему на облучке. – Дай бутыль с водой.
Потом был госпиталь. Немецкие хирурги долго копались в раненом плече, руку спасли, но она осталась неподвижной. Работавший при госпитале санитаром Курт, тот самый солдат, подобравший Ивана в поле, после госпиталя вместо лагеря для военнопленных отвез его к себе на родину, к родителям.
Хозяйство у родителей Курта, Ганса и Марты Шерманн, большое. Они держали несколько работников. И хозяева, и работники вместе трудились, и все дружно садились есть за один стол. Ели сытно. Белого хлеба на столе лежало вволю! В России, по деревням и селам, такой хлеб многие и не пробовали. В стакан с чаем каждый клал четыре кусочка сахара! Иван попробовал и наотрез отказался пить такой чай. Пил, как дома, вприкуску, чем в свою очередь удивил австрийцев.
Работником Иван был почти никаким. Его работать и не заставляли. Через каждые три дня приходил местный фельдшер (один на всю сельскую общину), обрабатывал рану, менял повязку и долго, почти целый час руку массажировал.
Две обязанности у Ивана. Первую он сам себе нашел – стал помогать одному работнику заниматься с пчелами. А вторая возникла из ничего. По вечерам во дворе хозяйского дома собирались жители деревни и расспрашивали русского военнопленного, как живут люди в России. Как одеваются, что едят, пьют, какие праздники отмечают. Все это обсуждалось и сравнивалось с жизнью в Австро-Венгрии. Хорошо, что в этой общине жили говорящие на немецком языке. Особенно нравилось всем, когда Иван рассказывал интересные случаи из деревенской жизни.
Однажды он вспомнил, как его приятель Витька «погостил» ночью на сеновале у незамужней Верки Лявонихи. Веркины родители узнали об этом и потребовали у Витькиных родителей и у самого Витьки корову в виде компенсации за поруганную честь дочери. Слушатели стали расспрашивать подробности этой истории и узнав, что Верка после Витькиного посещения не забеременела, вынесли твердое решение: корову отдали зря, двух баранов Верке вполне было бы достаточно.
Почти год находился Иван в плену у австрийцев. Когда рука начала действовать, пленнику предложили вернуться домой. Совет общины выдал ему (на гербовой бумаге, с фотографиями и подписями) две бумаги, на немецком и русском, чтобы нигде Ивану при возвращении препятствий не чинили.
В дорогу хозяева (жители деревни тоже помогли) Ивана переодели во все новое. Советовали, если что, сюда обратно: устроим, невесту найдем, землю выделим.
Через два месяца бывший военнопленный был в Петербурге. Его даже приняли в военном министерстве, выслушали. Молодой веселый полковник выдернул из общей стопки пропавших без вести Иванов Еремеевых, похоже, первое попавшее личное дело и объявил, что офицеру Еремееву, награжденному тремя крестами, положено денежное довольствие за год и предстоит вернуться на фронт.
- Так точно! – подтвердил Иван и, получив тут же выданные ему деньги, на следующий день ехал в поезде в противоположном от фронта направлении, в сторону родной Вятки.
В вагоне, в котором оказался новоиспеченный офицер, были почти одни такие же дезертиры. Выслушав Иванову австрийскую историю, беглецы взяли его под свою опеку и благополучно довезли до родных мест.
И гончарный, и кирпичный заводы в Троицком по причине отсутствия работников бездействовали. Трудились не попавшие на войну на земле, этим и кормились. Иван тоже втянулся в сельскую жизнь, хотя в полную силу из-за раненой руки работать не мог.
Про революцию, отречение царя, гражданскую войну сельчане толком ничего и не узнали. Доходили потом слухи до села, но противоречивые.
Однажды в село прибыл кавалерийский отряд. Два молоденьких офицера зашли в дом Ивана Еремеева и объявили ему, что он в числе прочих подлежит мобилизации. Опять? Иван показал искалеченное плечо и отказался идти воевать «за веру, царя и Отечество».
Через месяц в селе остановился другой отряд. Эти были уже без погон и призывали всех идти с ними против «царя-кровопийцы». Иван показал бумагу (русский вариант), выданную ему в плену. Рассмотрели красноармейцы внимательно документ и были поражены главной подписью рядом с печатью.
- Мандат тебе выдал сам товарищ Маркс?!
- Да! – гордо заявил Иван. – Он меня еще «кофием» со сливками угощал.
Потом «товарищ, пивший кофе с Марксом», наедине тоже полюбовался подписью. «Мандаты» так и были подписаны – К. Маркс. Это была правда, во главе совета сельской общины стоял Клос Маркс.
Поздней осенью Иван навестил заводы, соскучившись по прошлой жизни. Все заброшено, остановилось, остыло. У двухэтажной конторы ему встретился бывший сторож дядя Кузьма.
- Да, Иван Егорыч, кроме меня здесь никого нет. Директор и управляющий с семьями уехали, сказывали, что даже за границу подались. Бог им судья. Зайди в контору, возьми себе что-нибудь на память. Все равно растащат. Я себе часы с боем домой притащил. Моя старуха, как ударят часы, так сразу начинает креститься с испугу. Поверишь, ночью, не просыпаясь, крестится. Во как!
- В часах я ключ дюже интересный нашел, не от часов, ни к чему не подходит, - добавил вслед дядя Кузьма, остановившись у крылечка. - Я его на столе оставил, либо, ты смекнешь, от чего он.
Во всех кабинетах конторы царил дух забвения и уныния. На директорском столе, действительно, лежал вычурный ключ – сразу видно, от сейфа. Немецкий сейф, вот он. Надо с силой надавить колесо на дверце, и тогда ключ легко вставится в открывшееся отверстие. Об этом секрете Ивану когда-то немцы рассказали.
Увы, сейф пустовал. Только в самом потайном его месте стоял маленький глиняный горшок. Иван взял его в руки, стер пыль. Горшок расписан явно детской рукой: на темном фоне зеленела трава, а в центре травяной заросли словно огонек светился.
Иван знал, что когда-то в Еремеевой семье жила девочка-сиротка, которая первая начала расписывать глиняные горшки. Уж не ее ли это работа?
Дядя Кузьма повертел горшок в своих руках, внутрь заглянул и удивленно спросил:
- Неужто ничего интереснее не нашел?
Зимой в село нагрянули те, кто был ни за белых, ни за красных. Бандиты велели всем собраться на площади у церкви и объявили тоже набор в свои ряды. Никто, конечно, из собравшихся такого желания не изъявил.
Атаман Семен Оглобля вылез из саней, запряженных в пару добрых коней, встал перед сельчанами и громко сказал:
- Лошадей заберем, сколько нам надо! Сало, хлеб, самогон тоже будем искать!
А потом бандит хохотнул и добавил:
- Мужики к нам не хотят идти, девок тогда заберем. Вот с этой красотки начнем!
Он показал рукой на молоденькую девушку Дарью Устюгову. Два его подельника тут же, хохоча, бросились исполнять приказ своего предводителя.
- Мужики! Так и стоять будем? – крикнул Иван в сторону явно опешивших односельчан.
Он в два прыжка подскочил к насильникам и с левой руки изо всех сил ударил в хохочущую рожу ближнего бандита. В ответ кто-то словно резанул Ивана по спине, и он сразу потерял сознание.
Знакомое чувство невыносимой жажды.
Над Иваном склонился австриец Курт:
- Опять к нам? Ничего, тебе Маркс новый мандат выпишет.
Потом Даша Устюгова наклонилась к нему, коснулась губами лба:
- Это хорошо, Иван, что ты старше меня. Люб ты мне! Возьмешь меня в жены. Как поправишься, свататься приходи.
«А это кто?» – подумал Иван, разглядев перед собой другое женское лицо, заглянувшее ему в глаза.
- Я Мара, - сказала чуть слышно красивая женщина со светящимися в вечерних сумерках синими глазами. - Это я горшочек расписала, когда меня тятенька Еремей впервые привел в мастерскую. Я нарисовала, как летом, в ночь на Купалу папоротник расцвел. Я не назову твоего имени, и ты молчи – и проживешь долго. Вся жизнь: и счастливая, и тернистая - у тебя еще впереди.
«А это мама Люба», - узнал Иван, увидев перед собой самого родного человека.
- Очнулся, сынок? Вот славно.
- А где бандиты? – тихо спросил Иван.
- Нет их. За тобой так и кинулись мужики женщин защищать. Атамана, который стрельнул в тебя, едва на части не разорвали. А тут и красноармейцы прискакали, они давно за этими бандюганами гонялись. Всех повязали, увезли, а нашим сказали, чтоб оружие ихнее по домам попрятали, и сами чтоб село от других разбойников сохраняли.
- Наши все живы?
- Не успели те ни убить никого, ни поранить. Ой, Ваня, только тебя домой принесли, тут и сани чудные подкатили. Расписная кибитка с фонарями по бокам. Впереди кучер, важный такой, а в кибитке две докторши. Откуда взялись? Молодая тебя осмотрела, перевязала и сказала: «Пули в нем нет, насквозь прошла. Ребро сломано. До свадьбы заживет».
- А еще, Вань, она на полочке горшочек увидела и попросила его себе. А взамен шкатулочку оставила, красивую и, видно, дорогую. Я потом глянула: там пять золотых монеток, два, видно, золотых колечка с яркими камушками и маленькая коробочка – ее открыть я не могла.
- А другая женщина?
- Зашла в избу, ни слова не сказала. На твою рану только подула и плечо искалеченное погладила. И уехали. Как уезжали, я не смотрела – кинулась печку топить. В избе вдруг так холодно стало, словно дверь входная неделю не закрывалась. Рана-то болит?
- Нет! – подивился парень и даже поерзал на кровати, убеждаясь в отсутствии боли.
Когда Иван встал с кровати, посмотрел в зеркало, он удивился еще больше: на его плече не было страшных шрамов, только несколько белых полосок напоминали об австрийском ранении. И плечо, и рука были полны сил и здоровья. Новая рана тоже не беспокоила.
- Я тебе, Ваня, не все рассказала, - смахивая слезы с лица, сказала мама Люба. – Тот бандит еще раз хотел в тебя стрельнуть. Кинулась я к тебе, а тебя уже двое собой закрыли: батюшка наш, отец Василий, ты знаешь, он нам по родне, замер перед тобой и руки в стороны развел, чтобы та вражина тебя не видел.
- А второй кто?
- Так сама Дашка рядом с батюшкой встала. Вот отважная девка! Она потом к тебе, беспамятному, приходила и даже что-то шептала. Видимо, молилась. Так-то!
Как только Иван окреп, он отправился к отцу Василию. Поговорили по душам. Под конец беседы Иван сказал батюшке:
- Жениться, отец Василий, я надумал.
- Тогда надо бы брачный обыск составить. По старинке так. Записать, что жених и невеста не родственники, не страдают душевными недомоганиями, по возрасту друг дружке подходят.
- Почти десять лет разницы.
- Это ничего. Лишь бы жили в любви. Тогда и будет вам наше согласие.
Родители Дарьи не сказали ни да, ни нет. Сама девушка решила свою судьбу. Колечки из шкатулки оказались впору и жениху, и невесте.
А однажды вечером, уже после свадьбы, Ивану и Дарье (вертели, вертели в руках) удалось открыть и маленькую коробочку, послание Мары. Из коробочки прямо в руки Ивана выпала голубая хрустальная звездочка. И так она ярко вспыхнула, что в доме стало светло, будто ясная луна в окно заглянула.
(Щеглов Владимир, Николаева Эльвира).