Как-то ремонтирую я автомобиль и чувствую, что мне плохо. Пошел, посидел на скамейке. Не проходит. Решил выйти на улицу, подышать свежим воздухом. Выхожу и понимаю: я не могу стоять и падаю; последняя мысль: «Вот так и умирают». Когда очнулся, вижу, что меня тащат четверо мужчин за руки и ноги. Притащили в медпункт, меряют давление, а оно шестьдесят на двадцать. Я помню, было именно такое; я смотрел на тонометр. Мне ставят укол и вызывают скорую помощь. Я слышу, как сквозь стену их разговор: «Иду, смотрю, лежит Сергей, проходящие говорят: смотрите, напился ремонтничек». Человек, который забил тревогу, знал, что я не употребляю алкоголь и занимаюсь спортом. Хорошо, что он проходил; сколько людей видели и смеялись, не оказывая мне помощь. По времени я не ориентировался, да никто не знал, сколько я пролежал. Приехала скорая помощь, а у меня давление уже в норме и самочувствие наладилось. Как будто ничего и не произошло. Приехавшие медики ругаются: «Зачем укол ставили? Мы не верим, что было такое давление». На что наши медики возражают: «Что, ждать надо было, пока умрёт?» Меня увозят, максимально проверяют по всем параметрам — и ничего не находят. И только потом я догадываюсь, что это было всё из-за выхлопных газов. Один друг из другой организации говорит мне: «У нас частенько так вытаскивают с участков ремонта». Я решаю менять работу.
Пошел к мастеру цеха, выпускающего прокладки, с просьбой перевести меня к ним. Но он отказал — то ли не любил спортсменов, то ли еще что. Тогда я пошел по другим предприятиям, узнавая, где есть места. В нескольких даже договорился. Отдаю главному инженеру свое заявление об увольнении. Тот стал выяснять, по какой причине я увольняюсь. Пришлось признаться, что из-за высокой нагрузки и обморока, а на участок прокладок, куда хочу, не переводят. Тогда он спросил: «Ну, а если переведу — не уйдешь?» Я ответил согласием. Так мы и заключили с ним соглашение. Стал я работать, где хотел.
С первого же дня работы на участке я внес рационализаторское предложение, и ту работу, которую раньше выполняли за день, стали выполнять за половину дня. Я по своей натуре был ленив и не любил вкалывать, поэтому постоянно придумывал что-то. Работая на участке прокладок, я каждую неделю подавал рацпредложение, стал лучшим рационализатором автоколонны, мой портрет висел на городской Доске рационализаторов. Моя доля из пятидесяти человек, подавших рацпредложения, и из общего восьмитысячного годового экономического эффекта составляла около четырёх тысяч рублей. Сами понимаете, порядок денежных отношений был другой. На восемь тысяч можно было купить дорогой автомобиль или даже дом. Стоит ли говорить, что всё это давало мне дополнительный доход, ведь за рацпредложения неплохо платили. Наш участок прокладок стал обеспечивать всё транспортное областное объединение нашими изделиями. Это увеличение производства более чем десятикратное. Конечно, это со временем.
На производстве прокладок мы были вдвоем с приятелем; я, подавая рацпредложения, почему-то оформлял их на двоих. Ведь мы вроде бы команда, у нас всегда был левый, незаконный заработок. Нами изготавливались прокладки под головки блоков автомобилей, мы могли их продать и продавали, а деньги делили пополам. Потом я стал замечать, что не все деньги он делит пополам, а где-то даже оставляет больше себе. Я промолчал — не так это для меня было важно.
Он стал рассказывать о своей жизни в Прибалтике, как служил там в милиции. Он хвалился своими, мягко говоря, некрасивыми действиями: как злоупотреблял служебным положением, изымал деньги и вещи у простых людей, использовал женщин. Мне это не нравилось. После, подумав обо всем этом, я стал оформлять свои рацпредложения только от себя. Он скоро все понял, стал выражать недовольство, жалуясь начальству на мои частые отлучки, необходимые на изготовление приспособлений. Хотя по закону выделялось время для этого. И однажды, когда я отдал из-под полы прокладку своему другу, он доложил об этом мастеру. Разговор с мастером был, конечно, неприятным. Я объяснил, что это мой друг детства, и я не взял с него денег (хотя взял, но не хотел сознаваться). Инцидент на этом был исчерпан, мне сделали предупреждение: больше так не делать, а лучше в следующий раз спрашивать разрешения у мастера. После этого мы с партнером поговорили на высоких тонах: он высказал все мне, а я – ему. Я сказал: «Больше ни одной прокладки я не продам, и ты не продашь. Всегда буду пересчитывать запас, и если их будет не хватать, доложу обо всем мастеру. Так же, как и ты». Когда поступал мне такой заказ, то выходил в выходные и делал всё сам.
Трудно было работать в таких условиях: он каждый раз при возможности докладывал мастеру о моих отлучках то к токарю, то к сварщику, и каждый раз у меня был разговор с руководителем на повышенных тонах. Ведь никому не нравится, когда кто-то зарабатывает больше его. Инцидент исчерпал себя моим переходом на должность инженера по технике безопасности. А мой напарник впоследствии заболел раком пищевода и умер. Не знаю, что это было, но думаю, что это следствие его прошлых грехов в Прибалтике. Не злорадствую, отчетливо понимаю: он не попросил прощения даже у Бога; мало того – он даже не сознавал того, что творил, что очень обидно, а хвастался этим. Но не мне судить.
Да и я думал тогда: вот Бог его наказывает. Думал я так и по другим случаям. В молодости, ещё до армии, я ходил на танцы; противоположный пол мне был непонятен, но не чужд. После танцев я пошел с девушкой, которая вроде оказала мне внимание; меня остановил окрик: «Стой!» – я остановился. Подошедший ко мне верзила влепил мне кулаком в лицо, разбив его. Никакой речи уже о девчонке не было; так опростоволоситься! Я даже не оказал сопротивления. Потом я узнаю, что он умирает от припадков. Опять думаю: Бог наказал. Выезжая на соревнование, я тоже искал себе пару; ходил на танцы, долго примерялся по росту, чтобы пригласить танцевать. Одна девушка мне показалась подходящей по росту, и я пригласил её танцевать. Она встала; я вижу, что ошибся: она выше меня, и её возглас: «Фу, да ты ниже меня!» – повергает меня и мою самооценку ниже плинтуса. Я в расстройстве ухожу с танцев. Наутро мы узнаём, что парни напоили какую-то девицу, а потом пользовались ей, выгнав после всего на улицу раздетой в сильный мороз. Она недалеко отошла, упала и замёрзла у корпуса проживания. Её хорошо видно было из окна, и лицо показалось знакомым, в руках у неё была одежда. Подойдя к ней, я увидел: «Не может быть!» – вырвалось у меня: ту девушку, которая отказала мне в танце. Отчетливо помню её голые розовые коленки и разлохмаченные волосы. Видимо, просто упала и заснула. Тогда было только сожаление. Но много позже я опять подумал: Бог наказал. И ещё один случай. Один человек пытался меня ударить по лицу; я уклонился, и удар пришелся по касательной. Он выдвинул мне требования, которые я считал выполнять нецелесообразно. Через два месяца он разбивается на машине насмерть. И опять те же мысли. Я уже стал меньше конфликтовать и попадать в подобные ситуации, жалея людей и относя это на свой счёт. Уже много позже, поверив в Бога, я понял, что Он любит любого, грешника – ещё больше. Он не наказывает, Он просто отходит, видя бесполезность работы с этим человеком. А человек, уже без Него, быстро находит свой конец сам. Защиты же нет. И я понял, кто я такой, чтобы из-за меня наказывать, а тем более лишать жизни Его создание. Я научился говорить за обидчиков: «Не вмени, Господи, ему в вину, это отношение ко мне». И уже позже мой духовный отец Савва сказал мне, что жизнь у человека забирается только в двух случаях: человек докатился дальше некуда, не собирается меняться и может натворить ещё больших грехов; второй случай – человек дошёл до самой высокой точки совершенствования. Других вариантов нет, а болезнь это или несчастный случай, это просто варианты.
Всё прощается Богом, только попроси, кроме хулы на Святого Духа. Эта из – Евангелие.
Я был очень доволен, что работаю на участке прокладок. Он был смежным с моторным. У меня была возможность учиться у слесарей-мотористов ремонтировать двигатели. Мне всё было интересно и любопытно. Для них я тоже делал приспособления, оформляя их как рацпредложения. Однажды, сделав очередное рацпредложение по установке колец на поршень, по жалобе партнёра меня лишили этой заслуги, решив, что не я сам сделал это, а слесарь-моторист всего лишь попросил меня об этом. Я просто смирился. Когда застучал двигатель на моем автомобиле, ЛУАЗ, я его самостоятельно отремонтировал. Проточил коленчатый вал под те размеры, для которых не существовало ремонтных вкладышей, и подогнал вкладыши из стандартных. Подкладывая медную фольгу под них, подбирал размер и толщину, – и вот двигатель исправно заработал. Я гордился тем, что смог это сделать. Не разбираясь в коробке передач моего автомобиля ЛУАЗ, я её разбирал и ремонтировал. В этом помогли мне моя любознательность и люди, которые работали рядом. Я доволен, что прошёл эту школу – и моральную, и техническую.
Тяжело было сделать ремонт двигателя ЛУАЗ. Пришлось протачивать шлифовочный камень у станка. Его ширина была 25 миллиметров, а шатунная шейка коленчатого вала – 17 миллиметров. Восемь миллиметров я стачивал алмазом. Это было опасно. Если камень бы лопнул, беды не миновать. Я всё делал аккуратно, потом мы камень испытали на прочность, в специальном стенде раскрутив его на многократно превышающие обороты. Так все камни проверялись перед установкой.
Это была моя гордость: такие моторы не каждый мастер мог ремонтировать.
А ремонтируя коробку передач, у меня стала выскакивать четвёртая передача. Я снял и разобрал КПП и решил перевернуть муфту третьей и четвёртой передачи на 180 градусов. Сработало. Третья передача включается более кратковременно, чем четвёртая, на которой едешь практически весь путь. Смекалка и нежелание сдаваться дают результаты.