Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 12.
Она говорила что-то еще, но вдруг заметила, что председатель совсем ее не слушает. Он ходил по кабинету, заложив руки за спину, потом вдруг остановился и заговорил, при этом сразу как-то перевел тему на другое:
– Оленька... Тебе Алексей замуж предлагает вроде... Пошла бы ты за него, девочка... Себя бы спасла и брата...
Ольга удивилась.
– От чего спасла, Лука Григорьевич? – спросила она.
Но он все продолжал мерить шагами кабинет, потом остановился и сказал:
– Оля, так нужно, пойми... Ты потом... поймешь... а сейчас... Сейчас иди.
Она посмотрела на него, на его странное выражение лица, и не стала спорить – ушла.
– Ну – спросил у нее вечером Никитка – сказал он тебе что-нибудь?
– Нет – Ольга покачала головой – он вообще как-то странно себя вел. Я подумала – не случилось ли чего с батькой. А в конце вообще сказал, что я должна выйти замуж за Алексея и добавил, что так я спасу себя и тебя, а когда я спросила, что это значит, сказал, что я потом все пойму и так надо.
Часть 12
Мягкие, словно ватные, мысли, роились в голове и не давали спокойно почувствовать себя то ли в этом мире, то ли в каком другом... Вот перед внутренним Ольгиным взором возникла белая пелена, словно бы туман, поднимающийся по утрам над речкой Камышовой, и в этом тумане, который рассеивался постепенно, она видела смеющиеся глаза Ильи. А вот и его лицо, – такое родное, такое любимое – она протягивает руку, чтобы погладить его по щеке, но лицо тает, расплывается, и вдруг вместо него возникает лицо отца... Он хлебает щи с кислой капустой и что-то говорит матери о мобилизации, что-то такое, что Ольге непонятно – словно бы она когда-то это слышала, а потом пропустила мимо ушей и забыла... А ведь это нечто важное, и слышала-то она это исподтишка... Но вот и лицо отца исчезает, а на его месте – лицо матери, недовольное, с поджатыми губами. Ну как же – Ольга же поперек ее воли пошла, ослушалась – не захотела замуж идти сначала за Сеньку, а потом за Лешку... А лицо матери в этот момент сменяется лицом тетки Прасковьи. Вот она делает движение рукой, словно обматывая веревку вокруг шеи и потом наверх, и Ольга вдруг видит, что эта веревка действительно откуда не возьмись, возникает там и стягивает, стягивает горло женщины, вот глаза ее лезут из орбит, губы синеют и раскрываются в страшном оскале и появляется изо рта синий, опухший язык...
Ольга закричала и открыла глаза, тут же увидела склоненное над собой лицо с беспокойным взглядом. Тетка Варвара... Почему так жарко? Ах, да, в горнице топится печь, жар ее окутывает со всех сторон, подступает совсем близко, Ольга чувствует на верхней губе солоноватые капельки пота, и вот кто-то уже кладет ей на лоб повязку, смоченную холодной водой, и вытирает пот над губой холодным полотенцем.
– Илья – шепчет она и снова ощущает, как покидает ее сознание, снова отправляя в черную, бездонную безызвестность.
Снова открывает глаза неизвестно через сколько времени и видит перед собой фигуру в белом халате. Фельдшер. За окном ночь, жарко горит огонь, мужчина беспокойно всматривается ей в лицо.
– Что же вы, милочка, в такую стужу в поле отправились? Потеряли там чего или решили таким способом от работы отлынивать?
– Потеряла – шепчет в ответ сухими, непослушными губами – мой... Илья... на войне пропал – на глазах у нее снова появляются слезы, опять становится нестерпимо жарко – доктор!
Она хватает врача вдруг за руки.
– Доктор, послушайте, он же не мог пропасть, правда, просто так, не мог исчезнуть... Не предупредив меня... Он же... не такой, Илья... Доктор, вы последите за теткой Прасковьей, она там себе петлю на шею надевывала... Как бы не удавилась...
– Бред у нее – врач поворачивается к стоящим позади него тетке Варваре и Алексею – пойдемте, я вам скажу, что делать надобно...
Доктор отвел в сторону тетку Варвару, а над ней склонилось лицо Лешки. Провел здоровой рукой по ее мокрой от слез и пота щеке.
– Олюшка, я рядом... Все хорошо будет... Мы тебя вытащим...
Она словно бы пришла в себя на какое-то время, облизнула жаркие, сухие губы:
– Кто меня спас?
– Я...
– Зачем...
Он уткнулся головой с отросшими светлыми волосами в одеяло, которым она была укрыта.
– Я не могу без тебя, Олюшка... Неужель я войну прошел только для того, чтобы тебя потерять... Я жить без тебя не стану...
– Что ты такое говоришь?
Снова провалилась она в бездну, в которой ни о чем не могла думать, в которой снова и снова спасительными были воспоминания о Илье, его лицо, голос, улыбка, его ласковая рука, касающаяся ее лица... Только вот в воспоминаниях этих он все дальше и дальше убегал от нее по полю – смеющийся, в просторных штанах и вышитой рубахе. А она мчалась за ним, в желании догнать, да только он все отдалялся и отдалялся, она уже кричала ему, что это не смешно, но он словно ее не слышал...
Снова она очнулась, посмотрела вокруг мутным взором – на столе стоит лампа, вокруг ночь, возле нее спит на стуле Алексей, положив на здоровую руку голову.
Ей хочется сказать ему, чтобы он шел и лег нормально, но сделать это не получается – язык вдруг стал непослушным и тяжелым и совсем не ворочается во рту.
Ольга снова закрывает глаза и снова проваливается в черную бездну.
Так прошло четыре долгих дня – тягучих, тяжелых. Она помнила, что приходила мать, плакала, сидя рядом, принесла что-то там из трав, которые еще остались в запасах, потом приезжал Никитка, оставил тетке Варваре внушительный кусок сала в благодарность за то, что они выхаживают Ольгу – и где только умудрился его достать... Несколько раз она приходила в себя и чувствовала на лице прохладу от ткани – это Алексей осторожно промокал ей лоб и ложбинку над верхней губой. Иногда она порывалась встать – но как-то не получалось, Лешка укладывал ее назад и просил дождаться полного выздоровления. Грудь и ноги одна из Алешкиных сестер мазала ей какой-то густой, дурно пахнущей мазью, и Ольга как-то отстраненно думала о том, что вероятно, мазь эту изготовила Соколиха. Тем не менее, она помогала, и Ольга медленно и верно шла на поправку.
Когда окончательно пришла в себя – осмотрелась вокруг – у печки хозяйничал Алексей, повернулся, словно почувствовал, а она уже сидит на кровати. Попыталась встать, но охнув, упала – невероятная слабость охватила все тело. Он тут же подскочил к ней, помог закинуть ноги на постель, накрыл одеялом.
– Что ты, Олюшка? Нельзя тебе, нельзя пока! Ты слаба еще слишком, Ольга!
– Мне домой надо... Там мама, Никитка переживают.
– Да они кажный день приходят – рассмеялся Алексей – и седни придут... А я вот – куря одного зарезал, оставались у нас, бульону наварил, сейчас тебя кормить буду.
Она присела на кровати – стыдно было признать, но есть хотелось так, что в животе все бурлило. А вкусный запах куриной похлебки с какими-то там, только одному Алексею, известными кореньями, раздражал вкусовые рецепторы и заставлял чуть ли не в голос сглатывать слюну.
Мужчина в это время положил ей на грудь рушник – Ольга заметила, что на ней сейчас просторная холщовая рубаха, подумала со стыдом, уж не он ли переодевал ее. Он заметил беспокойный ее взгляд, сказал сразу:
– Нет, это Домна тебя переодела – имея в виду одну из сестер.
Сел с ней рядом и стал аккуратно кормить ее из ложки. Ольга хотела сама, но руки ее тряслись, потому она позволила ему, а сама жадно хватала ртом ложку, поглощая сытный бульон. Насытилась довольно быстро – сама понимала, что много нельзя, слишком долго была голодной. Откинулась на подушку, которую Алексей заботливо поправил под ее головой, сказала тихо:
– Спасибо тебе, Леша... А то я помню, что засыпать уже начала. Но правда – лучше бы я умерла... Нет мне жизни без Ильи...
– Почему ты туда пошла, Олюшка?
Она помолчала, но все же потом рассказала ему про разговор с теткой Прасковьей и про то, что она показала на своей шее петлю. Алексей сник, а потом сказал Ольге:
– Знаешь, после разговора с тобой я еще надеялся на то, что жив мой друг... Ты так горячо и искренне верила в то, что он живой,, что и сам я... уверовал в это. И решил, что не стану больше... навязывать тебе себя. Но сейчас... И особенно после того, как ты в это поле пошла... Я должен был, как ты не понимаешь? Должен был спасти тебя!
– Ты на костылях в поле за мной пошел? – спросила она тихо – ты же сам мог... упасть и не встать?
– Я бы выбрался... Мне важно было... тебя вытащить из этого... Нельзя так, Ольга! Ты о матери подумала? Об отце? О брате?
– Кому какое дело до моих страданий? – улыбнулась Ольга – мать вот хочет, чтобы я замуж за тебя вышла, мол, голодом хоть сидеть не будешь... А мне все равно уже, Леша, что будет с моей жизнью.
Он взял в руку ее худую ладонь.
– А ты не подумала о том, как Илья бы все это воспринял? Он же любил тебя очень и хотел, чтобы ты жила, Ольга.
– А я, Алеша, без него жить не хочу...
– Ну и дура! – он встал, и она увидела, что глаза его вспыхнули возмущением. Еще бы – он ее спас, а она ему сейчас такое говорит – я думал, ты умная девушка, а ты такое говоришь! Как же так, Ольга? Это же... эгоизм... Ты ни о ком, кроме себя и своей боли не думаешь! А как же остальные, те, что любят тебя очень, что жизнь готовы за тебя отдать? Ладно...
Он встал.
– Отдыхай... У меня дела на дворе...
– Алеша – окликнула его, когда он был у двери – прости меня... Ты спас, а я тебе такие вещи говорю. Прости... Я... не права, действительно...
Он кивнул, словно хотел сказать, что понимает ее, и вышел, а Ольга откинулась на подушку и задумалась. Как же это страшно – пустота в сердце. То оно заполнено было какими-то чувствами – любовью, ненавистью, удивлением, страхом, а теперь – обычное равнодушие, ничего не хочется, ни о чем и ни о ком не думается. Словно и нет больше у нее сердца, которое способно переживать, сочувствовать, любить, верить...
Через несколько дней Ольга почти совсем поправилась – молодой организм хорошо воспринимал лечение, а еда сделала свое дело. Щеки девушки порозовели, и даже немного округлились, и она уже не была так похожа на привидение. С благодарностью смотрела она на Алешку – это он выходил ее, сидел рядом днями и ночами, не спал, выхаживал, поил бульонами и заботился о ней.
Когда вернулась домой по морозцу, который был уже не так трескуч, как тогда, когда она шла в поле, мать обняла ее, плача, и Ольга была благодарна ей за то, что та не ходит с поджатыми губами и не злится на нее. Никитка тоже обнял сестру, заметил, что теперь она выглядит гораздо лучше, и уже не напоминает сушеную воблу.
Лука Григорьевич, который вечерком зашел ее навестить, сказал участливо:
– Я с фелшаром говорил – он сказал, чтобы ты еще немного дома побыла после выздоровления, три дня так что даю тебе отдыха, а потом можно и на работу выходить.
– Спасибо, Лука Григорьевич – ответила Ольга – я постараюсь пораньше выйти, думаю, дня мне хватит.
– Не хватало еще, чтобы ты снова простуду подхватила – буркнул председатель – говорю – посиди дома пока...
– Трудодни...
– С трудоднями порешаем че-нить...
Ольга вспомнила, что хотела поговорить с ним об отце, и решила, что сделает это в ближайшие дни, когда придет в себя после болезни.
Вечером, переделав кое-какую не тяжелую домашнюю работу, она разговаривала с Никиткой. Они, как в детстве, устроились на полатях и тихо шептались.
– Как мама? – спрашивала Ольга – как она была все эти дни?
– Плакала опеть – ответил брат – и почти всю ночь за тебя молилась в комнате, я слышал. Мы все очень переживали, и даже Иринка забегала узнать, как ты.
– А про отца так ничего и не слышно?
– Нет, Оля. И писем мама не получала. Слушай, Оль... Я что подумал – Леха ведь спас тебя... А что случилось, зачем ты в то поле пошла, да еще и вечером... Ты же вроде... Тебя Полинка позвала к тетке Прасковье...
Ольга рассказала брату, что она в тот вечер услышала от женщины и почему после этого направилась в поле.
– Ох ты ж! Олюшка, слушай, а ведь он, Леха, когда тебя в поле-то нашел – темно уже было. Так он ко мне прискакал на костылях своих, мы вывели Бурку и поехали к полю. Конечно, на костылях бы он тебя на руках не донес. А потом за фелшаром рванули... Вот такой он, Леха этот...
– Никитка, ты на что намекаешь?
– Ни на что. Только видно, что он любит тебя. Идти до того луга далеко, а он, видишь, что-то почувствовал, пошел следом, хоть и на костылях, и не дал тебе там замерзнуть. Это ли не любовь?
Ольга взъерошила волосы на стриженной макушке брата.
– Мал ты еще – о любви рассуждать. И туда же! Но ты прав – если бы не он, я бы там замерзла...
– Ну, вот видишь! Они все тебя там выхаживали – и тетка Варвара, и Домна, и Алешка. Олюшка, коли тетка Прасковья чувствует такое про сына, значит, так оно и есть, он же все же сын ее. Ты подумай насчет Алексея...
Ольга ничего не ответила. Ей не хотелось думать о том, что она станет принадлежать какому-то другому мужчине, кроме Ильи. Не для того она берегла свою девичью честь, чтобы отдать ее нелюбимому... Но что-то заржавело в ее душе, уснуло, после разговора с теткой Прасковьей.
– Оль, я тебя не уговариваю... Просто, я ведь люблю тебя, и думаю, что ты заслуживаешь счастья, а Алексей может тебе это счастье дать.
Ее брат рассуждал почти, как взрослый, и Ольга подумала про себя, что война очень меняет людей. Вот и Никитка – был разбитным простым пацаненком, но за два года войны уже столько перенес, сколько бы взрослый не смог. И стал таким мудрым не по годам. И с мальчишками другими не кинулся бежать на фронт, а остался здесь, в тылу, письма развозить.
В свой последний выходной, который дал ей председатель, она наведалась к нему по поводу отца.
– Лука Григорьевич – сказала, поздоровавшись, и опустилась на скамью – я к вам... по делу пришла.
– Опять по поводу Ильи? – Ольге показалось, что председатель нахмурился.
– Нет... Я по поводу отца. Скажите, вы что-то знаете про него?
Брови мужчины поползли вверх.
– С чего вдруг такой вывод, Олюшка?
– Ну... Просто мы с Никитой думаем, что мамка что-то знает про отца, но от нас скрывает. Потому я и решила у вас спросить – вы ведь тогда, получается, тоже что-то знаете... Но вы скажите, мы не расстроимся. Он ранен, да? В госпитале? Мамка наверное нам поэтому ничего не говорит.
– Олюшка, милая, а почему ты решила, что она что-то знает?
Ольга помедлила немного, подумав о том, что вероятно, Лука Григорьевич ничего не знает об отце. Но отступать было поздно, и она рассказала ему о монологе мамы, когда к тетке Прасковье пришла похоронка на мужа.
– Лука Григорьевич, мы думаем с Никиткой, что у мамы... рассудок помутился от переживаний за отца. Но все-таки я решила к вам обратиться – помогите нам узнать что-нибудь о нем...
Она говорила что-то еще, но вдруг заметила, что председатель совсем ее не слушает. Он ходил по кабинету, заложив руки за спину, потом вдруг остановился и заговорил, при этом сразу как-то перевел тему на другое:
– Оленька... Тебе Алексей замуж предлагает вроде... Пошла бы ты за него, девочка... Себя бы спасла и брата...
Ольга удивилась.
– От чего спасла, Лука Григорьевич? – спросила она.
Но он все продолжал мерить шагами кабинет, потом остановился и сказал:
– Оля, так нужно, пойми... Ты потом... поймешь... а сейчас... Сейчас иди.
Она посмотрела на него, на его странное выражение лица, и не стала спорить – ушла.
– Ну – спросил у нее вечером Никитка – сказал он тебе что-нибудь?
– Нет – Ольга покачала головой – он вообще как-то странно себя вел. Я подумала – не случилось ли чего с батькой. А в конце вообще сказал, что я должна выйти замуж за Алексея и добавил, что так я спасу себя и тебя, а когда я спросила, что это значит, сказал, что я потом все пойму и так надо.
– Слушай, Оля... Может, тятька погиб?
– Да ты что такое говоришь, Никита?
С тех самых пор уже теперь и Лука Григорьевич стал уговаривать Ольгу – мягко, ненавязчиво – что Алексей станет для нее хорошей партией, что надо бы ей подумать о матери и брате, но Ольга видела, что волнует его что-то другое, а что – он пока не говорит. Какая ему, собственно, была разница, выйдет Ольга замуж или нет? Она знала, что председатель относится к ним, как к собственным детям, – своих-то нет – да он и ко всем деревенским мальчишкам-девчонкам так относился, но чтобы принимать такое горячее участие в ее судьбе...
Впрочем, ей было все равно – она чувствовала, что душа ее умерла тогда, когда тетка Прасковья у нее на глазах «надела» веревку себе на шею, при этом имея в виду Илью... То, что Алексей спас ее тело – абсолютно ничего не значило, от души-то там ни капли не осталось. Потому она абсолютно равнодушно взирала на то, как шепчутся о чем-то мать и Варвара Гордеевна, как дома у них то и дело появляются какие-то продукты, которых они уже много времени не видели, пусть понемногу, но все же...
Алексей же ей не докучал, не доставал ее своим присутствием и видела она его не так часто. Знала по слухам, что ездил он в город, и выписали ему протез на руку и ногу, и вроде даже он обратно просился на фронт, но ему ответили, что нужен он будет в тылу со своим опытом и партподготовкой.
Но как-то раз, когда пришла в Камышинки первая, ранняя, осторожная весна, и Ольга, невзирая на прошлое происшествие с бандитами, пошла прогуляться в лесок, расположенный недалеко, там же она увидела блуждающего Алексея. Глаза его были закрыты, он втягивал носом весенний воздух и словно бы наслаждался им, после того воздуха, пропитанного порохом и гарью, что вдыхал он на фронте. Сначала Ольга хотела пройти мимо, но он уже открыл глаза и пошел ей навстречу, медленно и прихрамывая.
– Оля! – он подошел и протянул ей букет первых, ранних, только что проклюнувшихся подснежников – возьми...
– Какая прелесть! – она вдохнула запах нежных лепестков, он был слабый, легкий, немного с горечью – спасибо, Леш! - и добавила грустно - а багульник, наверное, еще не скоро зацветет...
– Ольга... Ты... так и будешь страдать? – взял ее за руку – это же не жизнь... Выходи за меня, Ольга...
– А я и не живу уже давно, Алеша... А замуж за тебя я выйду...
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.