На развилке Гутман в нерешительности остановился - будто споткнулся о невидимое препятствие.
Уходящая вялой дугой направо, хоженая и перехоженая сотни раз дорога была знакома ему до последнего камушка, до малейшей выбоинки в асфальте. Лужайки и поля выходивших на обе ее стороны крестьянских усадеб, превращенные в гульбища для обитателей расположенных поблизости конюшен, были давным-давно намертво и бeзнадежно вытоптаны в жуткое, грязное месиво без единой, наверное, былинки, и Гутману всегда было жалко ширококостных, приземистых и мохноногих лошадок, которые вместо того, чтобы резвиться на заросших сочной зеленью лужайках в паре сотен метров поодаль, пытались, казалось, печально поникнув головой, высмотреть какие-то чудом сохранившиеся в этой жиже травинки. Лошади, впрочем, в своих разноцветных попонках выглядели хорошо ухоженными и, надо полагать, были вполне сыты - во всяком случае развешенные там и сям на ограде загонов таблички настоятельно просили непрошеных доброхотов их ничем не кормить.
Дальше дорога проходила мимо огромной, обтянутой серым в красную полоску брезентом фуры с испанскими номерами, которая, попав сюда Бог знает когда и зачем, на памяти Гутмана никуда с этого места ни на один день не отлучалась, пересекала заросшую травой и бурьяном по пояс узкоколейку, ведущую некогда в рабочий поселок у превращенной теперь в музейный комплекс шахты километрах в трех отсюда, и, повернув под прямым углом, вливалась в главную магистраль всего района с ненавистным Гутману названием: Провинциальная улица.
Гутман терпеть не мог ее всю - длинную, постоянно забитую под завязку машинами, нo тем не менее на удивление унылую и, действительно, провинциальную улицу. Oсобенно ненавистен был ему этот ее взбирающийся на пологий холм и ведущий оттуда домой отрезок, тесно заполненный какими-то случайными, необязательными ателье по мелкому ремонту одежды, похоронными бюро, магазинами сэкондхенда дa турецкими забегаловками и застроенный трех-четырехэтажными домами, краски фасадов которых под его презрительным взглядом мало-помалу выцвели и превратились в еле отличимые друг от друга оттенки скучного серого цвета.
Где-нибудь недели через три, в середине мая, настоящим утешением Гутману могли бы быть здесь пышные, упрямо лезущие на улицу через заборы кусты сирени: зефирной бело-розовой, нежно-голубой или по-закатному бордовой, которые наполняли воздух таким неземным ароматом, что стоило закрыть глаза и казалось, будто все еще находишься в благословенном, нескончаемо долгом июньском дне на финском или балтийском взморье, то есть, на другой планете и, по сути, в совсем другой жизни, то ли некогда реальной, то ли вообще приснившейся от начала до конца.
Да вот еще, пожалуй, живущая при одной из конюшен кошка, не очень красивая, белая с черно-желтыми подпалинами по всей шерстке и на мордочке, но очень вежливая и ласковая. Несколько лет тому назад, встретив Гутмана на этом перекрестке, она была столь мила, что составила ему компанию в довольно длительной прогулке по округе. Держа фасон, она не лезла Гутману на глаза, но хвостиком вилась за ним нa небольшом отдалении, куда бы он ни шел, и так перебежала через две улицы с довольно оживленным движением, поднялась по лестнице старой пивоварни и даже заглянула в паркетную мастерскую, где восхитительно пахло свежими стружками. Время от времени кошка, впрочем, негромко мяукала, прося Гутмана убавить шаг, и тот всерьез начал опасаться, что она последует за ним до самого дома и заставит объяснять Тартаковеру, кого это он привел с собой без спросу. Но когда Гутман, почти завершив свой обход окрестностей, снова поравнялся с конюшнями, кошка отстала наконец, села у обочины и, отвернувшись, принялась спокойно умываться с дороги. Гутман был настолько очарован таким редким проявлением такта, что даже устыдился своих недавних мыслей, но кошка, как видно, не таила на него обиду за них, потому что и после часто встречала у перекрестка. Неспешно, подчеркивая чувство собственного достоинства, она выходила к нему из одного из окрестных дворов, здоровалась, терлась об ноги, задрав трубой жесткий, как прут, хвост, давала себя погладить, но, очевидно, считала свои обязанности гида по окрестностям выполненными и гулять с Гутманом больше не ходила, да тот особо и не настаивал.
Теперь его подружки нигде не было видно и Гутман, до некоторой степени ощущая себя васнецовским витязем на распутье, с завистью подумал о Веничке Ерофееве, который, как известно, твердо был уверен, что, куда бы он ни пошел: направо, налево или прямо, - все равно с неизбежностью окажется у Курского вокзала.
Подобная полная убежденность в тотальном предопределении собственной судьбы всегда была недостижимой мечтой для Гутмана, прилагавшего зачастую огромные усилия для отыскания наилучших ходов-выходов в вопросах, решение которых вполне можно было бы получить элементарным подбрасыванием монетки.
Он помаялся еще немного, посмотрел с тоской на несколько вляпанных в жидкую грязь загонов старых-престарых, покрытых плесенью и кое-где проржавевших едва не насквозь ванн, которые собирали дождевую воду и служили поилками для лошадей, плюнул в сердцах и решительно пошел другим путем — налево.
Собственно, эта дорога всегда привлекала Гутмана своей независимостью от кого и чего бы то ни было. Жилые и хозяйственные постройки на ней заканчивались в какой-нибудь сотне метров от развилки. Владельца же окрестной земли - кем бы он ни был - очевидно, совершенно не интересовало ее экономическое использование, и дорога, некогда, наверняка, вполне солидная и представительная, мало-помалу принимала облик окружавших ее полей и весело зарастала плебейскими травами да цветами без роду и племени. Вела она к дальним, покрытым реденьким леском и сложенным террасами, невысоким холмам, в которые когда-то были превращены терриконы отработанной породы близлежащих шахт.
Небольшая долина слева от дороги, лежавшая между несколькими расположенными некогда неподалеку друг от друга шахтами, явно скрывала под своей поверхностью десятки километров обветшавших со временем ходов и штолен. В конце концов хаотично подрытая изнутри земля не выдержала собственной тяжести и просела в центре, образовав некий кратер, который мало-помалу заполнился водой и превратился в самое тривиальное болото. Городские власти, очевидно, не зная, что с ним делать, со временем просто махнули на него рукой, объявив заказником для водоплавающих птиц.
Если верить нескольким расположенным у дороги щитам, то птиц здесь водилось великое множество, причем самых разных пород, из которых Гутман, впрочем, кроме тривиальных уток и гусей видел пару раз издалека не то цаплю, не то выпь - точнее сказать было нельзя, потому что проникнуть к центру болота даже на сотню-другую метров, не промокнув насквозь и не вымазавшись по уши в жидкой грязи, было практически невозможно.
Медленное заболачивание округи продолжалось постоянно и вовлекало в себя все большие и большие участки долины, включая и дорогу, которая даже после небольших дождей превращалась в трудно проходимое месиво из земли и глины. А жаль: пешеходы и велосипедисты на ней попадались крайне редко, машинам здесь и вовсе нечего было делать, и Гутман, не узнанный, не окликаемый и вообще не замечаемый со стороны, мог сколько угодно говорить тут вслух сам с собой, выстраивая план на предстоящую шахматную партию или оттачивая фразy за фразой очередное продолжение своего романа.
Он не очень хорошо представлял себе, куда в конце концов выводит дорога, нанизывающая на себя на последнем своем участке такой лабиринт овражков, полей и холмиков, что в пасмурный, бессолнечный день в их лабиринте можно было вполне серьезно заблудиться, находясь при этом в каких-нибудь полутора-двух километрах от дома по прямой. Лет 6-7 назад Гутман, буквально одержимый тогда лозунгом "Люби и знай свой край!", решил почему-то поставить одну из вех при его претворении в жизнь именно 31 декабря. Убитая легким морозцем дорога хорошо ложилась тогда под ноги и долго ли коротко ли привела Гутмана в местность, которую он никак не мог припомнить виденной на карте, но полагал находящейся сравнительно недалеко от его деревни.
Движимый этим чувством, он дважды пытался пробиться к дому напрямую, но оба раза, быстро потеряв ориентировку, забредал в такие жуткие и никак не ожидаемые им тут дебри, что еле находил дорогу назад. В конце концов пришлось ему с наполеоновским позором возвращаться тем же путем, который и привел его сюда, причем на все эти маневры было потеряно столько времени, что дома он оказался уже хорошо затемно и едва успел передохнуть немного и переодеться перед тем, как ехать к сестре встречать русский Новый год.
Ах, кстати, который теперь-то час? Гутман вытащил мобильник и изумленно открыл рот! Ого - он готов был поспорить, что сейчас как минимум минут на 40 меньше! Батюшки мои, где же это он столько времени-то потерял? Вот что значит - заниматься бесконечными реминисценциями и пустопорожней болтовней с самим собой! Ну, теперь ноги в руки - и домой, а иначе футбол того и гляди вообще без него пройдет! То есть, разумеется, телетрансляция Гутману скорее всего опять не светила, но, основательно посоветовавшись сам с собой, он загодя решил, что уж текстовый комментарий в режиме реального времени он сегодня себе вполне может.
__________________________________________
Это был своего рода договор с судьбой, или, иначе говоря, крест, который Гутман совсем недавно добровольно взвалил на себя во благо и процветание любимой команды. Еще ранней весной, перебирая в памяти главные игры сезона, он был поражен удивительным постоянством, с которым от него всякий раз ускользали лучшие игры его любимцев в интернетовской трансляции.
Неважно, шла ли речь об играх дома или на выезде, факт оставался фактом: то компьютер у него был занят, то подключение интернета хромало, то просто не было его дома в нужный момент, но так или иначе, а прямой эфир этих тут же становившихся легендарными и судьбоносными поединков всякий раз проходил без него.
Гутман, еще со школьных лет питавший страсть ко всякого рода математическим курьезам и последовательностям, попытался было построить рабочую гипотезу, хоть как-то объяснявшую, почему же ему было не суждено посмотреть именно эти игры. Но как ни пытался он перетасовать и увязать десятки фактов: место и время матчей, названия команд, фамилии судей, фазы луны и чуть ли не колебания курсов национальных валют по отношению к евро, - пасьянс никак не желал сходиться. К тому же было решительно не понятно, чем в таких случаях трансляции в интернете в принципе отличаются от телевизионных, ни одной из которых в течение двух с лишним лет он не пропустил, став таким образом свидетелем других черно-желтых триумфов.
Ничего не поделаешь, и Гутман, вздернув повыше брови и плечи и разведя пошире руки - словом, проделав все полагающиеся в подобных случаях мимические и гимнастические упражнения, - готов уже был перевести все это из разряда непонятых закономерностей в простые случайности, как тут к нему в гости однажды пожаловала совсем уж растрепанная чепуха.
В середине марта жеребьевка турнира вывела команду Гутмана на испанский клуб, домашний матч против которого после нулевой ничьи в гостях она непременно должна была выиграть - с каким угодно счетом. И, собственно, по общему убеждению, никаких проблем с этим возникнуть не должно было: черно-желтые, и так классом выше испанцев, демонстрировали во всех последних играх, особенно дома, футбол выдающегося уровня.
Гутман, впрочем, во всем этом шапкозакидательстве участия не принимал: ни на работе, ни в комментариях в форумах, растущих на интернетовских лужайках в ожидании каждой игры, как грибы после дождя. И вообще он сам никогда не делал публичных спортивных прогнозов и достаточно скептически относился к прорицаниям других, считая их ничуть не обоснованнее гадания на кофейной гуще.
Но в этот день им с утра вообще владело какое-то странное томление. Обычное предматчевое хождение из комнаты в комнату обменивающихся последними новостями коллег по работе сегодня раздражало его не меньше, чем громогласные пророчества диванных интернетовских экспертов, камня на камне не оставляющих от "испанских клоунов", а в глазах кровавыми мальчиками все мелькали заголовки завтрашних газет, повествующих о громкой и крайне негативной сенсации в большой футбольный вечер, которая для Гутмана означала бы практическое окончание сезона уже за полтора месяца до последнего матча. Охотнее всего весь день до самого вечера он провел бы в полном одиночестве - с глаз долой и из болтовни вон. Но об этом, разумеется, и думать было нельзя, и он слонялся, и метался, и мучился, и маялся так до позднего вечера, пока не уселся наконец, за компьютер в тайном и напряженном ожидании быстрого первого гола его команды, который разом покончил бы с его душевным раздраем.
Но нет, не тут-то было! Вместо бесшабашных, удалых, мушкетерских атак, отличавших его любимцев в течение последних сезонов, на поле с первых же минут, полностью отвечая сегодняшнему настроению Гутмана, возникла унылая, муторная, лишенная всякой целостности возня, превратившая матч в бессмысленное и безыдейное скопище не связанных между собой эпизодов. Когда же в середине первого тайма команды - причем с почина испанцев! - обменялись голами, Гутману стало еще тоскливее: теперь даже любой ничейный счет был уже равносилен поражению.
В перерыве он попытался выйти на четверть часика на улицу, но свежий ветер, целый день рвавший в клочья жиденькие облака, улетел куда-то и те, лишившись погонщика, сбились мало-помалу в жуткую тучу и пролились таким сильным дождем, что через пять минут Гутман вернулся домой продрогший и промокший насквозь.
Но и во втором тайме не стало ему легче. Шмели, еще пару дней назад готовые до смерти зажалить любую оборону любой команды, продолжали не летать по полю, а безнадежно и сонно вязнуть во множестве мелких единоборств, на которые разменяли свои обычные, разящие соперника наповал выпады. За 8 минут до конца в их ворота при вопиющем попустительстве явно слепого судьи влетел второй гол; Гутман воспринял его, как оглашение смертного приговора и, не желая присутствовать при окончательном приведении его в исполнение, выключил компьютер - ему представлялось решительно невозможным, что команда, вымучив за прошедшие 82 минуты один-единственный гол, вдруг проснется и за оставшееся до конца время забьет необходимые теперь два.
Он отправился в спальню, разложил себе одежду на завтра, неспешно побрился, экономя этим пару минут завтрашнего сна и полез под душ, где его вскоре и настиг восторженный рев из-за стенки, которым его соседи, такие же сумасшедшие болельщики, как и он сам, всегда отмечали гол их общей любимой команды.
- Ах, поздно, слишком поздно! - Гутман с досадой хлопнул себя по бедру, быстро подсчитав, что второй, ничего не решавший мяч был забит уже в добавленные судьей к основному времени две-три дополнительные минуты, которые тоже были почти на исходе. - Поздно! Раньше надо было просыпаться!
Но тут из-за стены донесся еще один взрыв восторга, тут же перешедший в дикий визг. Подгоняемый им, Гутман, едва не своротил кабину душа, оскальзываясь на ступеньках, скатился по винтовой лестнице в подвал, включил компьютер - да быстрее же, черт возьми, быстрее, - в параллель к нему еще и телевизор на кухне и поспел как раз к тому моменту, когда черно-желтые, ошалев от счастья и путаясь в словах, наперебой давали послематчевые интервью, которые постоянно прерывались кадрами самых последних-распоследних секунд игры с двумя один за другим забитыми голами, превратившими безнадежный матч в очередной триумф.
Иными словами, произошло настоящее футбольное чудо, которое по статистике случается, может быть, один раз в 10-12 лет, но на которое тем не менее в любом матче до самого его конца надеется каждый настоящий болельщик. А Гутман, помнивший едва ли не все матчи и голы любимой команды за последние полтора десятка лет, - не был его непосредственным свидетелем, ибо произошло это волшебство, когда он, уже по ту сторону всех сегодняшних переживаний, перестал смотреть матч. Проверяя, как будет звучать эта фраза завтра в бюро, Гутман перепробовал на вкус несколько ее вариантов и с удивлением обнаружил, что если заменить в ней "когда" на "потому что", она станет выглядеть намного убедительнее, но именно поэтому ее из боязни быть обвиненным в мании величия вообще не стоит говорить никому из посторонних - ни завтра, ни послезавтра, ни в обозримом будущем.
Гутман, разумеется, прекрасно знал старый-престарый, пришедший еще из римского права, принцип "после этого - не значит вследствие этого" и мог при случае даже щегольнуть по-онегински и произнести его на латыни. Но сейчас ему ужасно, ужасно, ужасно хотелось в данном конкретном случае поставить между этими понятиями вполне определенный и хорошо различимый знак равенства и потому он, не обращая внимания ни на поздравления от знакомых по форумам, ни на новые куплеты хвалебных песен по телевизору, ни на маленькую мыльную лужицу, собиравшуюся на полу у его ног, долго еще сидел и глупо, по-детски, мечтал, как было бы хорошо, если бы это было, действительно так, и какие удивительные и ранее абсолютно не представимые выгоды могли бы отсюда проистекать.
Спать он пошел уже ближе к полуночи, после того как его посетило еще несколько свежих откровений. Последним из них была мысль о том, что, быть может, и гол испанцев, поставивший его команду на грань поражения, был забит почти под занавес встречи только для того, чтобы тем вернее разуверить его в конечном успехе "шмелей" и увести прочь от трансляции.
Ни слова не обмолвившись обо всех этих частностях ни с коллегами по работе, ни с соседями, Гутман намеренно пропустил три следующие компьютерные трансляции игр внутреннего чемпионата. Все они были выиграны его командой "на ура". Комментаторы и обозреватели в один голос объясняли это необычайным подъемом духа черно-желтых после такой фантастической победы, но Гутман, вполне с ними в этом пункте согласный, в глубине души все же полагал, что тут дело все-таки не обошлось и без его участия, вернее сказать, неучастия.
Вот после этого, рассудив, что конечный положительный результат любимой команды гораздо важнее, нежели чувство непосредственного сопереживания ему в режиме реального времени, Гутман и решил крайне осмотрительно относится к интернетовским трансляциям и - в ожидаемо тяжелых случаях - стараться вообще отключаться от них. В конце концов, обходился же он всего пару лет назад газетами и вполне обычными нарезками наиболее интересных моментов игр, которые в течение следующих дней повторялись и переповторялись многократно.
Свое поведение Гутман вовсе не считал странным и был уверен, что настоящие болельщики со стажем, расскажи он им о своих мотивах, поймут и одобрят его с полуслова - ведь всем прекрасно было известно, сколько суеверий, верований, непостижимых постороннему наблюдателю примет и сглазов существовало едва ли не вокруг любой важной шахматной партии, любого забега, заплыва или матча, хотя, с другой стороны, все они прекрасным образом соприкасались с новейшими и самыми передовыми технологиями. Да установи Гутман, скажем, по случайности, что победы к его команде приходят куда чаще, если он, допустим, смотрит футбол в тапочках на босу ногу и в начале каждого тайма съедает по пригоршне изюма, он, безусловно, тут же безо всяких сомнений прописал бы себе такую диету и форму одежды. Поэтому, в принципе, участие в данной конкретной истории не шамана, а компьютера, превратившего его любовную связь с командой в некий треугольник, можно было считать просто-напросто неким велением времени, но вовсе не чем-то из ряда вон выходящим.
Но была во всем этом еще одна сторона, некий, никак не дающий Гутману покоя нюанс, будто звук ноты, еще лет пять назад ставшей для него путеводной, сильным резонансом вновь выделился в хаосе окружающей его ежедневной разноголосицы.
Выросший на хорошей фантастике и перечитавший, наверное, все, что издавалось в этом жанре на русском, он прекрасно помнил читанный им в далеком-предалеком прошлом рассказ Лема "137 секунд", в котором сверхмощный компьютер некоего издательства, черпая информацию из общефедеральной компьютерной сети, ухитрялся на ее основе моделировать наиболее вероятный вариант развития событий и безошибочно предсказывал будущее ровно на 2 минуты и 17 секунд вперед.
Всеобщая компьютеризация последних десятилетий, создавшая единую всемирную интернетовскую паутину не представимой ранее мощности и разветвленности, разумеется, оставила далеко позади техническую подоснову этого по-лемовски блестящего рассказа. Что же касается предсказаний будущего, то в этом, по твердому убеждению Гутмана, никто не мог сравниться с Тартаковером. Тот, не подключенный вообще ни к какой сети и руководимый исключительно гипертрофированным чувством самосохранения, тем не менее, будучи дома, безошибочно угадывал наличие за стеной, на ведущей к крыльцу аллейке, чужих людей или крохотную и даже не открытую еще ампулу лекарства, зажатую в спрятанный в карман кулак, и в обоих случаях сломя голову спасался бегством на улицу.
Все это были, впрочем, совершеннейшие мелочи, или, как любил говорить Гутман, хруст гравия под ногами, тогда как его интересовало не покрытие дороги, но куда и, главное, зачем она ведет его. Теперь, чуть не жизнь спустя после первого прочтения рассказа, внимание Гутмана было приковано к обстоятельствам не места и времени, но образа действия - их совместного с компьютером действия, когда они в тандеме... Да, вот именно, а что же конкретно они в тандеме могут предъявить независимому наблюдателю? То есть, абсолютно независимому и при этом весьма наблюдательному, а?
Как и полтора часа назад на развилке, Гутман даже остановился у крылечка, будто пытаясь немедленно найти ответ на свой собственный вопрос. Какая-то странная мысль тенью легкого облачка коснулась его. Гутман, подбадривая себя, взмахнул несколько раз руками и набрал поглубже воздух, пытаясь было нащупать и произнести ее повернее, но тут из соседнего дома донесся восторженный рев и он, быстро взбежав по ступенькам и путаясь в связке ключей, открыл дверь и в чем был бросился в подвал к компьютеру, ругая себя за задержку на прогулке.
