Где б ни скитался я, они всегда передо мной - эти пять ступенек, ведущие в соседний двор. Вместе с остатками кирпичного забора, по которому мы с Ольховичем маршировали в коротких штанах, скандируя "америка, европа - опа, опа", эта лесенка ниоткуда в никуда образует развалины чего-то большего. О том, как выглядело это место до войны или при немцах, лично мне никто не рассказывал .
В общем, пять ступенек и высокая часть парапета, где устраивали себе уборную призраки винных алкашей, когда в гастроном подвозили "мiцняк". То, что его завезли, жаждущие алко-зомби определяли по глухому перезвону бутылок в сгружаемых ящиках. Протирочная тряпка на руке продавщицы Софы смотрелась боксерским полотенцем. Бухарики сходились медленно, как в кино. Возможно, кому-то, кто наблюдал это под микроскопом, скорость их концентрации казалась иной. По мере приближения возрастал и бутылочный звон.
В местах, где люди гадят, есть что-то от зоопарка, человек словно бы вьет себе гнездо. Каждый подъезд, начиная со второго этажа тоже напоминал скворечницу. Жить в таких подъездах принято долго. По крайней мере так казалось, пока все были живы, но в результате я прожил дольше всех. Крышка, я - последний долгожитель моего двора, правильнее будет сказать "старожил".
Под конец шестидесятых и в самом начале семидесятых на этих пяти ступеньках происходили интересные встречи, звучали непонятные слова, сказанные так, как больше никто их никогда не произнесет, тем более на идиш, которым владела третья часть дворовых обитателей, хотя среди них были и армяне, и узбеки, и один мент-болгарин, чей сын умел насвистывать все песенки из фильма "Пусть говорят".
Встречи уникальные в том плане, что ближайшие соседи выступали на них с самой неожиданной стороны.
Вот, например, любимое многими время - конец мая месяца, сумерки, однако еще светло. В такие часы дети моего возраста болеют, влюбляются, пробуют купить пиво, пробуют пиво, не подозревая, что это начало романа, который их угробит.
На ступеньках я, Коган и Шульц. Мы разглядываем, что греха таить, очень неарийское фото Леннона на пятаке "Имеджина". Платим хозяину пять рублей и за три часа переписываем каждый себе. Совсем недорого, хотя и пластинка специфическая, потому и цена такая. Я и Шульц уже успели, остается Коган.
"Шо за пласт?" - внезапно за спиной у Шульца возникает Сокольский. Дядя Миша, человек военного поколения, он-то откуда знает такие слова?
Рядом решетчатый склад стеклотары, испускающий запах опилок и пивного солода. По ощущению где-то полвосьмого. Значит, дядя Миша, если я не путаю фамилию, успел взять, и направляется за гаражи.
Леннон засунут в обложку от Тухманова - смола, кора. "За такую шкуру пятерик до/// и больше", добивает меня дядя Миша - сокол древнего Осириса. Дело в том, что "шкура", как раз не самый популярный синоним обложки фирменного диска.
Дело в том, что он не может знать этих слов. Либо среди нас находится не он, либо Михаил Евсеевич сильнейший телепат, читающий мысли сопляков.
Пласты и шкуры - оба термина не засекречены, но ими пользуется исключительно молодежь двух видов - либо те, кто подражает более старшим, либо те, кто уже хочет казаться моложе в свои, скажем, двадцать семь.
Наша организация объединенных наций на ступеньках почему-то напоминает мне демонстрацию западно-германских реваншистов в шортах и шляпках с пером, какими их рисуют в еженедельнике "За рубежом". Почему и чем напоминает, ответить не смогу, просто разбирает смех.
Когана явно так же озадачило слово "шкура" в устах старика-ветерана. Значит, Коган тоже слышал, как дядя Миша произнес подряд пару слов из другой жизни, давно обогнавшей его жизни.
В воздухе стало заметно темнее. В доме напротив, собственно, в моем доме, зажглись отдельные окна. А пока не стемнело совсем, я уверен, что из темной комнаты, за нами в форточку следил мой дед с головою добермана, считывая по губам матерные выражения.
Сокольский как сквозь землю провалился, капитально выбив нас из колеи. В принципе у него взрослые дети - Амсет, Дуамутеф. Одеваются модно, наверняка что-то слушают, но чтобы говорить про "пласты" и "шкуры" с папой, тем более - иностранные, это крайне маловероятно. Однажды я застал, как пьяный Миша горланит куплеты про трамвай и спутник, это как раз нормально - за пару лет в эфире у радиохулиганов Костя Беляев заметно потеснил Высоцкого.
Хотя, в облике самого дяди Миши было что-то фирменное, только не негроидное, как это часто бывает у курчавых брюнетов, а кинематографическое. Когда ты думаешь, пускай я его не видел, но в зарубежном кино такой актер обязательно есть, или был, или еще появится, как дядя Миша за спиной у Шульца.
Стоп-кадр.
Необходимо кое-что пояснить. Дело в том, что каждый советский двор тех лет представлял собой паноптикум итальянских актеров. У каждого был свой двойник, а то и несколько - парочка "мастрояни", нахальный спортсменчик "джулиано джемма", свой лысеющий "челентано" с пьяными глазами дурдомщика и так далее, не говоря уже про Джан Мариа Волонте и Джанни Гарко.
Сокол Осириса дядя Миша один в один Луиджи Пистилли в "Кровавом заливе", таком же бессвязном как этот рассказ, и таком же неисчерпаемо-точном, как все зарисовки данного цикла. Уверяю вас, копия! Похож настолько, что необходимость описывать литературными приемами отпадает сама по себе. К тому же пишу я ужасно, и это особенно заметно, когда я пробую выделываться, отклоняясь от выработанного стиля.
И не только в "Кровавом заливе". Писатель-психопат ("Твой порок - закрытая комната") тоже еще один вылитый дядя Миша Сокольский. Един в двух лицах - снимается в Италии, а пьет за гаражами в обществе братьев Мацалаевых и лысого очкарика Юры Скубия.
Коган унес "Имеджен" к себе. Он окончил девятый класс с хорошими отметками и родители купили ему "Вегу".
Стоп-кадр.
Шульц - рабочий человек, повзрослел и растворился. Все мы временно перестали существовать, как прекращают это делать обитатели выключенного телеящика. Если дед подглядывал за нами, он наверняка ничего не понял, ожидая засечь нас за какой-нибудь порнографией или даже антисоветчиной.
Дед мой - Анубис.
И вот тут почему-то мне вспомнился Тарас Бульба, свидетель непонятной ему уличной сцены в Варшаве. Если то место, куда завез его мой любимый Янкель действительно было Варшавой. Честно говоря, я уже не помню, где оно находилось и чем оно было на самом деле.
Зато я отчетливо помню, как я услышал то, что и мечтал и ожидал услышать, а именно "дон вона би э сокол, мама" вместо известного каждому школьнику "солджя", и с того вечера оно слышится мне только так, даже не "слышится", а летает по моей черепной коробке в таком мифологическом виде.
На диске "Имеджен" отчетливо звучит три русских слова: скрипка (сами знаете, где), сокол и оно - самое страшное, но интересное, как дядя Миша Соколянский (наконец-то вспомнил правильную фамилию) за спиной у Шульца, который сверкая резцами, улыбался как молодой Дилан, совсем ему в ту пору не интересный.