Недавно случилась история. Я вышла по делам, иду хрумкаю по снегу, мне навстречу - один жилец из нашего дома. У него семья, взрослые дети, внуки. Конечно, мы с ним хорошо знакомы (30 лет вместе живëм), но видимся очень редко, раза два за год - видимо, не совпадаем режимом дня.
Поздоровались. Он стал расспрашивать о маме, как она себя чувствует. Я сказала, что мама в мае умерла.
– Да ты что! Я ничего не слышал, и деньги никто не собирал. Погоди, я тебе денег дам для мамы. С мамой твоей мы вместе работали, правда, в разных цехах. Очень я твоих родителей уважал - и отца, и маму. Я ж пью много, алкаш, во всех подъездах об этом знают, люди меня сторонятся, многие даже не здороваются. А твои родители всегда здоровались, останавливались поговорить, никогда мной не брезговали. Пошутят со мной, приободрят. Когда они шли со своего сбора трав, из лугов и садов - всегда яблоками меня угощали, трав на чай отсыпали. Папка твой, большого ума человек, со мной про книжки говорил, интересно говорил: хотя... где я и где книжки? Но он меня равным себе считал, и я после таких разговоров сам себя уважать начинал. А мама твоя про природу со мной толковала, про красоту, шутила. Люди они были, понимаешь? Всегда ко всем относились с уважением. Я себя с ними человеком чувствовал.
Тут надо сделать небольшое пояснение про деньги. Не знаю, как в других городах, но у нас принято: если кто в доме умер - инициативные соседи ходят по подъездам и собирают на похороны. Естественно, никакой обязаловки и утвержденной таксы нет, люди дают по желанию, по возможностям. Сто рублей, двести, пятьсот... По этим сборам жильцы узнают, у кого кто скончался.
Когда пять лет назад умер папа, ему соседи тоже собирали. А вот маме - нет. Дело в том, что женщины из нашей инициативной группы постарели, обзавелись болячками, им стало трудно ходить по этажам и подъездам. Маме принесли денег и пришли попрощаться только соседи с нашей площадки. Поэтому теперь у нас не все жильцы в курсе, кого похоронили, а кто ещë жив.
Я этому мужчине сказала, что маму давно уже похоронили, деньги по дому не собирали, но он всë равно настоятельно мне всучил 500 р.: "Чтобы мамка твоя видела, что я еë уважаю, что я не в стороне, что я поучаствовал".
Оставить след, добрую память о себе - это важно. Я не зациклена на этом, но видеть, слышать, что человека нет, а память о нëм у людей жива, мне приятно. И ведь никогда не знаешь, чем, где, как отзовëтся твоë слово, поведение.
Мои родители жили тихой, скромной жизнью. Не занимались никакими благотворительными проектами, не волонтëрили, но всегда жили по совести.
Но выходит, если добро относиться к людям, не подличать, брать в советчики совесть - такой жизнью тоже можно оставить добрую память.
А у меня о памяти и следе своя история есть.
Двадцать шесть лет назад в мою беспечную жизнь пришла первая смерть - умерла бабушка, мамина мама, которая жила с нами. Потом у меня будут ещё потери, но бабушка была первой. ...С того дня начался мой долгий путь к вере - и продолжается до сих пор.
В юности после ухода бабушки я искала хоть какие-то опоры, мне жизненно необходимо было знать, как же жить дальше, куда уходят люди, почему ушёл не просто человек, а целый мир с ним. Я обратилась к своим верным друзьям - книгам.
Сначала это были книги о жизни после смерти - не религиозные, а от врачей, учёных, физиков, пациентов, людей, заглянувших за черту, постоявших у бездны. Потом, когда материалисты зародили во мне искру уверенности, что, возможно, смертью жизнь не заканчивается, я взялась за православную литературу. Пошла в церковь - с кучей вопросов, с неудержимым пытливым желанием знать.
Непростой это был путь, долгий, извилистый, со "знать" возникли проблемы, но несмотря на всё это, я осталось в церкви надолго. Я попала в место и время, которые мне были невероятно близки.
Чистота, высота, достоинство, честь, любовь к ближнему, не лги, почитай родителей, люби мужа, помогай, учись, трудись, живи не зря и во имя чего-то большего, чем хлеб твой насущный.
По своей привычке погружаться во всё глубоко и ответственно я быстро стала своей в нашем храме. Уборка, украшение храма к праздникам, составление букетов, работа в лавке, помощь на родительских субботах, чтение Псалтири, шитье накидок на аналои, воскресные булочки, раздача запивки на причастии - я с готовностью участвовала везде. По сути, я работала в храме - только по выходным, в свободное от основной работы время.
В прошлом году произошла история родом из тех времён, когда я была деятельной прихожанкой и когда я как раз раздавала запивку. Было это давно, больше десяти лет назад, до болезни мамы. Первые признаки деменции у мамы уже тогда появлялись, но они были необременительными, я могла относительно свободно жить своей жизнью, не восседать над мамой клушей.
Тогда я прилежно ходила в церковь, неукоснительно была на воскресных и праздничных службах. По воскресеньям всегда было много народа, много причастников, мам с детьми.
Что такое причастие - наверно, все представляют. После причастия положено пройти к специальному столику, где стоит поднос с частичками просфор и стаканчики с водой, разбавленной вином. Запивка - обязательная часть Причастия. Вот этим всем я, так сказать, и заведовала.
Взрослые, понятное дело, заедали и запивали сами, детям надо было показывать, что брать и что со взятым делать. Малышам на руках у мам надо было вливать запивку с ложечки.
Через короткое время я уже знала всех детей по именам, знала, у кого какие капризы, с кем запивка пройдёт ладно и гладко, а кого придётся поуговаривать. Был там один мальчуган, лет четырёх, которого мама постоянно водила к причастию, но он тем не менее с опаской, неохотно принимал запивку, артачился, пятился, уклонялся.
Однажды я ему вдруг пообещала, что если он хорошо сам всё выпьет, я расскажу ему красивую сказку. Мальчик заинтересованно на меня поглядел: "Ты не простая тётя, да? Ты из волшебного мира?" Да-да, золотой, я из любых миров, ты только пей. Пообещала сказку да и забыла.
Когда причастие закончилось, я пошла было по другим делам, но почувствовала, что меня кто-то мягко и осторожно тянет за руку. Посмотрела вниз: а там этот мальчик. Глаза на пол-лица, голова запрокинута, ногами нетерпеливо перебирает: "Сказку... Ты обещала красивую сказку".
Служба продолжалась, выходить на улицу для сказки мне не хотелось - но эти ожидающие, распахнутые глаза! И тогда я повела мальчика в зашкафный уголок. У нас в храме у входа стоял шкаф и несколько книжных полок, которые образовывали крохотную комнатку. Там стояли книжки, комнатушка считалась библиотекой.
В ней можно что-то рассказывать, не мешая при этом разговором молящимся. Я притащила туда стул, маленькую скамеечку, выбрала на полке книжку со сказками - и мы с моим мальчишечкой улетели в иные миры. Миры, где добро побеждает зло, где душе светло и ясно, там, где всегда весна.
Шла своим чередом служба, горели свечи, пел хор, люди склоняли головы в молитве, а у нас: гадкий утёнок превращался в лебедя, Дюймовочка выходила замуж за короля эльфов, Золушка становилась принцессой, Щелкунчик сражался с Мышиным королём.
Я и читала, и попутно рассказывала про балет Щелкунчик", вспоминала стихи по теме, пела тихонько про "хоть поверьте, хоть проверьте/ я вертелась как волчок/ и поэтому, наверно, потеряла башмачок/ а когда мой сон растаял/ как ночные облака/ на окне моем стояли/ два хрустальных башмачка".
В какой-то момент я обнаружила, что скамеечка, специально притащенная мной из трапезной для маленького читателя, пуста, а читатель умостился у меня на коленках, уткнувшись макушкой мне подмышку.
От сказок я получала удовольствие не меньшее, чем Егорка. Мы погружались в них с головой и, выныривая, забывали, на каком мы свете. Мы сидели за шкафами, я читала сказки шёпотом, чтобы никому не мешать бубнежом.
Сказочные посиделки были у нас минут на 10-15. Потом служба заканчивалась, и мы расходились. Длились посиделки чуть больше полугода. Егорка уже не боялся причащаться, заправски, по-бывалому пил запивку, заедал частичкой.
Потом у меня началась долгая грустная история с мамой, с деменцией, мне стало не до храмов - и сказочная жизнь, во всех смыслах, закончилась. Меня не было в храме больше десяти лет. Я забегала туда урывками, на 5 - 10 минут, по большим праздникам. Егорка, конечно, вырос. Я его не видела.
В прошлом году я шла из магазина, несла пакет с покупками. Со мной поравнялись женщина с высоким молодым человеком. Женщина поздоровалась, завела разговор, парень молча забрал у меня пакет. Женщина показалась мне смутно знакомой, но я не могла вспомнить, откуда я её знаю.
– Не узнаëте нас? Мы ваши подопечные.
Я обалдело уставилась на женщину: о чëм она? Тут подключился парень:
– Сказки за шкафом в храме. Вы мне их читали, и про балет рассказывали, и пели что-то, и вообще про жизнь.
И женщина стала рассказывать, как часто сын вспоминал эти сказки, этот зашкафный уголок, и в храм он спозаранку бежал, чтобы "тётя в голубом платке рассказала про волшебное". Это было так трогательно, неожиданно, удивительно - своим 10-минутным присутствием раз в неделю оставить в чьей-то жизни след.
Мальчик вырос, вымахал, уже не он, а я смотрела на него снизу, выглядывала из-под его подмышки. У него пробивались усы, юношеский басок, он был лихо подстрижен - налысо, а на макушке фонтан волос.
Модные джинсы, футболка, татуха на предплечье - и тут же: "Вы мне сказки за шкафом рассказывали, помните?" (Мы живём в одном микрорайоне, недалеко друг от друга, но вот, подишь ты, не встречались.)
Когда-то мне попалась "Грузинская песня" Б. Окуджавы. Чудесная.
Виногpадную косточку в теплую землю заpою,
И лозу поцелую, и спелые гpоздья соpву,
И дpузей созову, на любовь свое сеpдце настpою,
А иначе зачем на земле этой вечной живу?
Я не слышала еë раньше - хотя бардов люблю. Там есть щемящая строчка, повторяющаяся рефреном в конце каждого четверостишия. Мне бы тоже хотелось оставить в жизни след, добрую память после себя. Но я даже не подозревала, что я это уже сделала и что след может быть вот таким. ...А иначе зачем на земле этой вечной живу?