Алексей Флюид
Странный проснулся в комнате, которая дышала. Стены пульсировали, как будто они были живыми, а воздух был густым и влажным, словно легкие какого-то гигантского существа. На полу, среди груды видеокассет, сидел Курехин. Но это был не совсем Курехин. Его лицо было слишком длинным, почти как у лошади, а глаза — два черных отверстия, ведущих в никуда. Он держал в руках кассету, на которой было написано: "Странный. Последний день".
— Ты опоздал, — сказал Курехин, не глядя на него. Его голос был похож на скрип ржавых петель. — Но это не важно. Важно то, что ты здесь. И твоя куртка... она здесь.
Странный посмотрел на себя. На нем действительно была его куртка, но она была не его. Она была слишком большой, слишком тяжелой, как будто сшита из тени. Он попытался снять ее, но куртка сопротивлялась, словно живая.
— Не пытайся, — прошептал Курехин. — Она уже стала тобой. Или ты стал ею. Это не важно.
Курехин поднялся с пола, и его тело изогнулось так, как будто у него не было костей. Он подошел к Странному и протянул ему кубики черного сахара. Они были теплыми, как будто только что вынуты из чьей-то груди.
— Возьми, — сказал Курехин. — Это твоя плата. Ты должен съесть их.
Странный взял кубики, но они начали шевелиться у него в руках, как насекомые. Он хотел бросить их, но они прилипли к его ладоням, проникая под кожу. Он почувствовал, как что-то темное и сладкое заполняет его вены.
— Самое настоящее всегда темное, — сказал Курехин, и его голос стал звучать как эхо из глубины колодца.
Внезапно комната начала меняться. Стены сжались, а потом расширились, как будто готовясь к чему-то. Видеокассеты на полу зашевелились, как будто их кто-то невидимый перебирал. На экране телевизора появилось изображение: это был Странный, но не тот, который стоял здесь, а какой-то другой. Он сидел в пустой комнате и смотрел на другого себя, который смотрел на него. И так до бесконечности.
— Это ты, — сказал Курехин. — Все это ты.
Странный почувствовал, как его тело начинает растворяться. Он посмотрел на свои руки, но их уже не было. Вместо них были только тени, которые тянулись к полу, смешиваясь с тенями от видеокассет.
— Забавно, — прошептал он, но это был уже не его голос. Это был голос комнаты, голос кассет, голос тьмы.
Курехин засмеялся. Его смех был похож на звук ломающегося стекла.
— Ты понял, — сказал он. — Ты понял, что самое настоящее — это ничто.
И тогда Странный исчез. Но он не умер. Он стал чем-то другим. Он стал комнатой, стал кассетами, стал тьмой. Он стал Курехиным. Или, может быть, он всегда был им.
А в углу комнаты, среди груды видеокассет, лежала его куртка. Она была пуста, но она дышала. И где-то в глубине тьмы кто-то смеялся.
— Забавно, — сказал голос.
И это было правдой.
Странный очнулся снова. Он был в подвале, но это был не тот подвал, что был раньше. Здесь было темно, и только слабый свет от старого телевизора освещал груды видеокассет. На экране мелькали кадры: черно-белые документальные съемки переплетались с обрывками порнографии, создавая странный, почти болезненный коллаж. Люди на экране двигались как марионетки, их лица были искажены гримасами, которые нельзя было назвать ни радостью, ни страданием.
— Забавно! — раздался голос Курехина.
Странный обернулся. Курехин сидел на полу, окруженный кассетами, и смотрел на него с выражением, которое нельзя было назвать ни дружелюбным, ни враждебным.
— Ты должен продать мне свою куртку, — сказал Курехин. — Она пропитана твоими флюидами, твоей жизнью. Она темная, как самое настоящее.
Странный хотел отказаться, но его руки уже сами снимали куртку. Курехин протянул ему что-то в ответ — кубики черного сахара, холодные и тяжелые, как камни.
— Самое настоящее всегда темное, — прошептал Курехин, и его голос слился с шумом из телевизора.
Когда Странный очнулся, он был уже в другом месте. Комната исчезла, как и Курехин. В руках он все еще держал кубики сахара, но они начали таять, превращаясь в черную, липкую жидкость, которая стекала по его пальцам. Он попытался стряхнуть ее, но она прилипала к коже, как будто хотела стать частью его.
Он оглянулся. Вокруг был бесконечный подвал, заполненный стопками видеокассет. На каждой из них было его имя. Он вставил одну из них в невидимый видеомагнитофон, и на экране появился он сам — в своей куртке, с глазами, полными ужаса и понимания.
— Забавно, — прошептал он, но голос был не его. Это был голос Курехина.
И тогда Странный понял, что он больше не Странный. Он был кем-то другим. Или, может быть, он был ничем.
Самое настоящее всегда темное.