Она это бросила, как камень, — холодно и злобно, глядя прямо мне в глаза. Ольга, жена моего Кирюши, стояла в коридоре с двумя чемоданами, словно собралась не от мужа, а на курорт. А он… стоял рядом, мой мальчик, мой Кирюша, совсем потерянный, как ребенок, которого отняли от материнской груди. И все это — передо мной.
— Твой сын будет умолять меня вернуться! — повторила она, смакуя каждое слово. — Запомни, мамаша.
И хлопнула дверью так, что в серванте зазвенели чашки. Я даже не успела ничего ответить. Да и что тут скажешь? Слова застряли в горле горьким комком. Смотрела на дверь, за которой исчезла эта… эта красивая, но пустая женщина, и внутри все кипело.
Кирилл стоял, опустив плечи, словно на него мешок с цементом взвалили. Я хотела его обнять, прижать к себе, как в детстве, когда он приходил ко мне с разбитыми коленками. Но передо мной был взрослый мужчина, мой тридцатилетний сын, и рана у него была гораздо глубже, чем разбитая коленка. Рана в сердце.
— Мам… — только и выдохнул он, и в этом «мам» было столько боли, что у меня самой слезы к горлу подступили.
Я подошла, взяла его за руку. Холодную, словно он на морозе час простоял. Повела на кухню, усадила за стол. Налила горячего чаю, поставила перед ним его любимое печенье – «овсяное с изюмом», всегда помогало в детстве.
— Пей, Кирюш, — сказала тихо. — Сейчас, минутку.
Вышла в коридор, надела пальто, накинула платок.
— Мам, ты куда? — спросил Кирилл, глядя на меня непонимающим взглядом.
— Сейчас, сынок, вернусь. Воздухом подышу, — соврала я. А сама выскочила из квартиры и, не помню как, оказалась на улице. Мне нужно было отойти, выдохнуть эту боль, эту обиду. За него. За себя. За то, что вот так, в одно мгновение, рухнул их, как мне казалось, такой крепкий брак.
Стояла на ветру, глотала холодный воздух, как будто он мог смыть горечь, осевшую в душе. Вспоминала, как они познакомились. Кирилл тогда светился, глаза горели. Ольга и правда была красавица – фигура точеная, волосы, как шелк, глаза – озера синие. Он привел ее знакомиться, гордый такой, словно жар-птицу в дом принес. Мне она сразу не понравилась. Что-то в ней было… холодное. Слишком самоуверенная, взгляд скользкий, как у кошки перед прыжком. Но Кирилл был так счастлив, так влюблен, что я промолчала. Подумала: стерпится – слюбится, может, я просто придираюсь. Материнское сердце часто бывает несправедливо к невесткам. Да и счастье сына было для меня важнее всего.
Свадьбу сыграли пышную. Кирилл для Ольги, казалось, готов был звезду с неба достать. Квартиру им купил, машину. Все к ее ногам. А она… принимала как должное. Ни тепла, ни ласки я от нее не видела. Всегда держалась свысока, словно делала Кириллу одолжение, что согласилась быть его женой. Но я молчала. Не лезла. Это их жизнь, их выбор. Кирилл взрослый, сам разберется. Только вот сейчас смотрю на него – не разобрался. Разбился.
Вернулась в квартиру. Кирилл все сидел за столом, чай так и не тронул, печенье тоже. Смотрел в одну точку невидящим взглядом.
— Кирюш, — села рядом, взяла его руку в свою. — Ну что ты так убиваешься? Не стоит она твоих слез.
Он вздрогнул, посмотрел на меня как будто проснулся.
— Мам… она же… она же сказала… что я буду умолять ее вернуться…
Вот оно что. Уязвленное мужское самолюбие. Да и не только самолюбие. Любовь. Настоящая, слепая, дурацкая, которая застилает глаза и разум.
— Дурак ты, Кирюша, — сказала я мягко, но твердо. — Никого ты умолять не будешь. Слышишь? Никого!
— Но, мам… я же… я же ее люблю…
— Любишь? А она тебя? — спросила прямо. — Ты хоть раз видел в ее глазах любовь? Или хоть простое человеческое тепло?
Кирилл молчал, опустив голову. И это молчание было красноречивее любых слов. Он и сам, наверное, в глубине души понимал, что любви там не было. Была игра. Была выгода. Было… что угодно, но не любовь.
— Посмотри на меня, Кирюш, — взяла его лицо в ладони, заставила поднять глаза. — Ты у меня самый лучший. Самый добрый. Самый умный. Ты достоин настоящей любви. Настоящей, понимаешь? А не вот этого… позерства. Она уйдет – значит, так и надо. Значит, не судьба. Значит, впереди тебя ждет что-то лучшее. Поверь мне, материнскому сердцу.
Он слабо улыбнулся. Улыбка вышла жалкая, но все же – улыбка.
— Спасибо, мам, — прошептал. — Ты всегда меня поддерживаешь.
— Конечно, сынок. А как же иначе? Ты же мой сын. Самый любимый.
Весь вечер просидели на кухне. Говорили обо всем и ни о чем. Вспоминали детство, школу, его первую любовь, армию. Пыталась отвлечь его, вытащить из этого состояния оцепенения. К ночи, вроде, немного оклемался. Пообещал поесть, даже чай выпил. Я уехала домой с тяжелым сердцем, но с крохотной надеждой, что все еще наладится.
На следующий день Кирилл на работу не пошел. Позвонил, сказал, что плохо себя чувствует. Я примчалась к нему. И сердце у меня еще больше заболело. Он не брился, не мылся, ходил по квартире как тень. Глаза пустые, смотрел сквозь меня. На звонки не отвечал. В телефоне, поди, сидел целыми днями, ждал ее звонка. Ждал, что она одумается, вернется. А она молчала. Словно и не было ничего. Словно вычеркнула его из жизни. Как ненужную вещь выбросила.
Так прошло неделю. Кирилл худюющий стал, глаза запали, есть перестал совсем. Ушел в себя, закрылся от всего мира. Работа летит к чертям, друзья звонят – трубку не берет. Вижу – тонет мой мальчик, тонет в этой безнадежности. И рука помощи ему нужна. Материнская рука.
Решилась. Хватит мне смотреть на его мучения. Хватит ждать, пока он сам выплывет. Сама помогу. Как было в детстве, когда он тонул в речке, я бросилась в воду и вытащила его на берег. Сейчас тоже вытащу. Из этого омута отчаяния.
В один вечер, когда пришла к нему, застала его опять в том же состоянии. Сидит на диване, смотрит в стену. В руках телефон сжимает. Видно, что вот-вот наберет ее номер.
— Кирюша, — села рядом, мягко взяла за руку. — Нам нужно поговорить. Серьезно поговорить.
Он посмотрел на меня тусклым взглядом. Будто не понимает, что я хочу сказать.
— О чем, мам? О чем тут говорить? Все кончено. Она ушла. И не вернется. Она же сказала…
— Вот именно, — перебила я. — Она сказала. А ты поверил. Ты поверил в эту чушь, что ты без нее – никто? Что ты будешь умолять ее вернуться? Кирюша, ну ты же мужчина! Где твоя гордость? Где твое достоинство?
Слова резали воздух, как ножом. Видела, что ему больно. Но знала, что сейчас нужна именно боль. Боль, чтобы разбудить его, вытащить из этой летаргии.
— Мам, не надо… — прошептал он, отворачиваясь. — Тебе не понять. Я ее любил… люблю…
— Любил? А она тебя любила? Вот в чем вопрос, Кирюша. Любовь – это когда двое друг друга ценят, уважают. Когда один за другого горой. А что у вас было? Ты перед ней унижался, а она только позволяла себя любить. Как королева на троне. Это не любовь, сынок. Это рабство. Добровольное рабство. И ты сам себя в него загнал.
Я достала из сумки распечатки. Распечатки его переписок с Ольгой за последние недели. Нашла их в его компьютере. Прости меня, Господи, за вторжение в личную жизнь, но ради спасения сына готова на все.
Разложила листы перед ним на столе.
— Посмотри, — сказала тихо. — Почитай внимательно. Что ты здесь видишь?
Он нехотя взял листы, стал читать. Сначала невнимательно, потом все серьезнее и серьезнее. Видела, как меняется выражение его лица. Бледность сменилась румянцем, глаза загорелись гневным огоньком.
Это были его сообщения к ней после ухода. Полные отчаяния, молений, обещаний. «Оленька, прости меня, если чем обидел! Вернись, я все исправлю! Я без тебя не могу!» И ее ответы. Холодные, короткие, словно удары плетью. «Не звони мне больше. У меня все хорошо. Забудь меня». И фотографии. Фотографии ее с другим мужчиной. Улыбающаяся, счастливая, будто и не было никакого Кирилла в ее жизни. Будто она вычеркнула его одним росчерком пера.
Кирилл дочитал до конца, отбросил листы на стол. Руки дрожали. В глазах стояли слезы. Но это были уже не слезы отчаяния. Это были слезы обиды и … прозрения.
— Мам… — прошептал он хриплым голосом. — Мама… что же я делал? За что я так унижался? За кем бегал?
— Вот и я тебя спрашиваю, сынок, — сказала я мягко. — За кем ты бегал? За женщиной, которая тебя не ценила, не уважала? Которая плевала на твои чувства? Кирюша, ты же не такой! Ты же достойный человек! Посмотри на себя. Ты потерял себя из-за нее. Работа – заброшена, друзья – забыты, ты сам на себя махнул рукой. Ради чего? Ради женщины, которая этого не стоит.
Достала из сумки другие фотографии. Старые, досвадебные. Кирилл смеющийся, веселый, полный жизни. Он с друзьями на рыбалке, он на лыжах в горах, он за рулем своей первой машины. Молодой, красивый, счастливый.
— Посмотри, Кирюш, — показала ему фотографии. — Помнишь себя таким? Помнишь, каким ты был до нее? Ты был живым, настоящим. У тебя были интересы, цели, друзья. Где все это сейчас? Ты все потерял ради нее. Неужели ты хочешь и дальше так жить? Хочешь потерять себя совсем?
Кирилл смотрел на фотографии, молчал. В глазах появлялось понимание. Медленно, но верно просыпался от морока. Словно долго спал и вот сейчас начал просыпаться.
— Нет, мам, — сказал наконец тихо, но уже тверже. — Не хочу. Не хочу больше так. Я не хочу терять себя. Я хочу быть таким, как раньше. Счастливым. Настоящим.
— Вот и правильно, сынок, — улыбнулась я. — Вот и молодец. Значит, все еще можно исправить. Значит, ты еще вернешься к себе. К прежнему Кирюше. Сильному, уверенному в себе мужчине.
С того вечера все начало меняться. Кирилл перестал звонить Ольге. Перестал смотреть ее страницы в социальных сетях. Он словно вычеркнул ее из своей жизни. Сначала было трудно. Видела, как он мучается, как болит душа. Но он держался. Держался как мужчина.
Начал выходить на работу. Сначала вяло, без интереса, потом все активнее и активнее. Встретился с друзьями, пошел с ними в баню, на футбол. Снова стал заниматься спортом, бегать по утрам. Появился блеск в глазах, улыбка вернулась. Не та жалобная, а настоящая, искренняя.
Он словно вынырнул из темной пучины и задышал полной грудью. Начал жить заново. Жить для себя. Для друзей. Для работы. Для будущего. И в этом будущем места для Ольги уже не было. Он вырос из этих отношений. Переболел. Пережил. Перешагнул.
Прошло несколько месяцев. Кирилл совсем окреп, расцвел. Похудел, подтянулся, стал еще красивее, чем раньше. На работе повышение получил. Друзья вокруг него вьются. Девушки заглядываются. А он… он спокоен, уверен в себе, самодостаточен. Счастлив по-своему. Счастлив свободой.
И вот однажды вечером звонок в дверь. Кирилл открывает, а на пороге – она. Ольга. Вся такая красивая, нарядная, улыбающаяся. С букетом цветов в руках.
— Привет, Кирюша, — говорит сладким голосом. — Можно войти? Я хотела бы с тобой поговорить.
Кирилл стоит на пороге, смотрит на нее спокойно, без эмоций. В глазах – ни тени бывшей любви, ни ненависти. Просто спокойствие. И … неузнаваемость. Она, наверное, и сама не ожидала увидеть его таким. Другим. Не тем слабым, зависимым мужчиной, который умолял ее вернуться. Перед ней стоял новый Кирилл. Сильный, независимый, самодостаточный.
— О чем ты хочешь поговорить, Ольга? — спрашивает он ровным голосом. — Я не думаю, что нам есть о чем разговаривать.
— Ну что ты, Кирюша! — Ольга пытается кокетливо улыбнуться, протягивает ему цветы. — Не будь таким сердитым. Я соскучилась. Я поняла, что ошиблась. Что не могу без тебя. Вернись ко мне, Кирюша! Я буду другой. Я все изменю! Только вернись! Я умоляю тебя!
И вот она стоит перед ним, красавица Ольга, умоляет его вернуться. И слезы у нее на глазах, и голос дрожит. Ровно так, как он недавно умолял ее. Ситуация развернулась на 180 градусов. Теперь умоляет она. А он стоит и смотрит на нее спокойно, без жалости, без сожаления. Просто смотрит.
— Прости, Ольга, — говорит он тихо, но твердо. — Но я… я больше не тот человек, который готов умолять. Я наконец-то свободен. И не хочу возвращаться в прошлое. Прощай.
И закрывает дверь прямо перед ее носом. Слышит за дверью ее рыдания, ее крики. Но не открывает. Стоит у двери неподвижно, спокойно. В душе – пустота. Но это не болезненная пустота отчаяния. Это пустота освобождения. Пустота нового начала.
А я смотрю на своего сына издали и сердце мое переполняется гордостью. Вот он какой – мой Кирюша! Сильный, мудрый, настоящий мужчина! Он выстоял. Он пережил. Он победил. Победил не только ее, не только ее пустые слова и унижения. Он победил самого себя. Свою слабость, свою зависимость, свою дурацкую любовь. И теперь он действительно свободен. Свободен для новой любви. Настоящей любви. Которая обязательно его найдет. Я в это верю. Материнским сердцем верю.