Ноябрьский ветер трепал чёрное шёлковое полотнище, на котором белой краской был выведен оскаленный череп. "ВСАДНИКИ, НЕСИТЕ СМЕРТЬ ГЕРМАНИИ" – гласила надпись по кругу. Это было знамя самого необычного отряда Первой мировой войны – партизан атамана Пунина.
Знамя появилось не сразу. Сначала была мечта, мечта молодого поручика Леонида Пунина о лихих рейдах по вражеским тылам, о дерзких налетах, о славе новых "летучих отрядов". В 1915 году, когда русская армия отступала под натиском германцев, эта мечта обрела плоть.
Под знамёна Пунина стекались самые отчаянные головы: казаки с Дона, гусары из расформированных полков, латышские стрелки, знавшие каждую тропинку в здешних лесах. Были среди них и такие колоритные фигуры, как барон Роман Унгерн, человек с глазами фанатика и душой средневекового рыцаря.
— Господа офицеры, — сказал Пунин на первом построении, — мы будем воевать не числом, а умением. Наше оружие внезапность, наша защита – туман и ночь, наша сила в братстве.
Старый вахмистр, прошедший еще японскую кампанию, только усмехался в усы:
— Эх, ваше благородие, красиво говорите. А только война – она грязное дело. Тут не до рыцарства.
Но Пунин сумел создать особый дух в отряде. Здесь не было обычной армейской муштры. Вместо шагистики учились бесшумно двигаться по лесу. Вместо устава зубрили немецкие команды, чтобы в темноте можно было выдать себя за противника.
Даже форма у пунинцев была особая. Нет, они не рядились в фантастические черные мундиры, как потом выдумывали досужие писаки. Носили обычное армейское обмундирование, но в бой шли налегке – никаких скрипучих ремней и звенящих котелков.
Первый успех пришел холодным январским утром 1916 года. Отряд обнаружил немецкий пост у мызы Дынкен. Германские часовые грелись у костра, жевали колбасу и даже не подозревали, что за ними наблюдают хищные глаза русских партизан.
Рождение легенды
Прибалтийские болота, обычно скованные морозом, превратились в настоящее месиво. Но для партизан Пунина это была идеальная погода – германские патрули старались лишний раз не высовывать носа из теплых блиндажей.
Корнет Станислав Балахович, командир второго эскадрона, уже неделю охотился за немецким постом у мызы Дынкен. Каждую ночь его разведчики ползали по раскисшей земле, изучая распорядок противника.
— Господин корнет, — докладывал урядник Клепнёв, — немцы совсем обленились. Часовой ходит как сонная муха, остальные у костра колбасой балуются. Самое время брать!
Балахович только усмехнулся в рыжие усы. Этот бывший гимназист из Гродно давно уже стал легендой отряда. Там, где другие офицеры планировали сложные маневры, он действовал просто и дерзко.
На рассвете двенадцать партизан во главе с Балаховичем двинулись к немецкому посту. Шли по колено в ледяной воде, прячась в утреннем тумане. Молодой корнет Домбровский, которому поручили прикрывать правый фланг, устроил засаду у мостика.
— Только не стреляйте раньше времени, — шепнул Балахович. — Главное – взять "языка".
Но... Кто-то из партизан поскользнулся на обледенелом бревне, плюхнулся в воду. Звук разнесся по лесу. Германский часовой вскинул винтовку, огляделся и продолжил мерно вышагивать по просеке. Видимо, утренний холод и монотонная служба притупили его бдительность.
А партизаны уже окружали пост. Балахович разделил людей на две группы. Одна должна была атаковать в лоб, другая отрезать путь к отступлению.
Развязка наступила молниеносно. Граната, брошенная метким казаком, разметала костер. Ошеломленные германцы даже не успели схватиться за оружие. Часовой рухнул, пронзенный штыком. Остальные бросились бежать, но напоролись на засаду Домбровского.
— Хальт! Хенде хох! — закричал корнет на чистом немецком.
Растерянные германцы приняли его за своего офицера и остановились. Через мгновение они уже лежали со связанными руками.
Но тут со стороны германских позиций послышалась стрельба. На выручку спешил целый взвод с пулеметом. Завязался жаркий бой. Особенно отличился пулеметчик Тыщенко – простой гусар, в мирное время служивший кузнецом. Его "максим" заставил залечь целую немецкую цепь.
К сожалению, сам Тыщенко погиб в этом бою, пуля попала прямо в сердце. Но товарищи не бросили тело героя. Под огнем вынесли и пулемет, и убитого гусара.
Этот рейд принес отряду первую славу. Пленные оказались из 28-го ландверного полка (та самая информация, которую так жаждало получить командование). А главное, родилась легенда о неуловимых "всадниках тумана", способных раствориться в лесу как призраки.
Безумный барон
Барон Роман Федорович Унгерн фон Штернберг был фигурой легендарной даже по меркам отряда Пунина. Потомок тевтонских рыцарей, он словно шагнул в XX век прямиком из средневековья. В его жилах текла кровь крестоносцев, а в голове бродили мечты о великих походах и священных войнах.
Внешне барон был неказист – невысокий, сутулый, с вечно растрепанными соломенными волосами. Но стоило заглянуть в его пронзительные голубые глаза, как становилось не по себе. В них горел какой-то странный, почти безумный огонь.
— Нечистая сила его бережет, — шептались казаки. — Ни пуля, ни штык его не берет.
И правда, Унгерн словно заговоренный выходил из самых отчаянных переделок. Как-то раз в феврале 1916 года он с одиннадцатью партизанами отправился на разведку в район мызы Пенау. По данным агентуры, там находились части 57-го и 29-го ландверных полков.
День выдался морозный, звонкий. Снег скрипел под копытами лошадей. Вдруг передовой дозор заметил немецких разведчиков. Обычный командир повернул бы назад – силы были неравны. Но только не Унгерн.
— Коноводов с лошадьми в тыл, — приказал барон. — Остальным за мной!
Партизаны залегли в снегу. Германцы, заметив отступающих всадников, открыли беспорядочную стрельбу и двинулись дальше, не подозревая о засаде. Унгерн наблюдал за ними в бинокль, время от времени поглаживая рукоять револьвера.
Прапорщик Козубовский, лежавший рядом, потом рассказывал:
— У барона даже усы заиндевели, а он хоть бы что. Лежит как ледяная статуя, только глаза горят. Жутко стало.
Когда германский дозор поравнялся с засадой, Унгерн поднялся во весь рост. Его фигура на белом снегу была отличной мишенью. Но он даже не пригнулся.
— Хальт! – рявкнул барон командирским басом. — Бросай оружие!
От неожиданности немцы побросали оружие. Только потом сообразили, что их намного больше. Но было поздно. Унгерн уже держал их на мушке.
Пленные оказались ценным уловом. Это были разведчики 57-го ландверного полка. Они рассказали, что входили в боковое охранение крупного дозора.
— Если бы не ваш акцент, герр барон, — ворчал потом пожилой фельдфебель, — мы бы ни за что не попались. Вы говорите по-немецки как саксонский крестьянин.
Унгерн только усмехнулся в ответ.
Последний бой атамана
Сентябрьское утро 1916 года выдалось туманным. Белая пелена окутала леса вокруг Чаукцема, превращая деревья в размытые силуэты. Для партизанской разведки лучше не придумаешь. Но старые бойцы отряда Пунина почему-то хмурились: у многих на душе скребли кошки.
Атаман Леонид Николаевич, обычно поручавший опасные вылазки своим офицерам, в этот раз решил сам возглавить разведку. Может, соскучился по боевой работе, а может, что-то чувствовал...
— Господин атаман, — пытался отговорить его Козубовский, — давайте я схожу. Место гиблое, немцы там часто шарят.
— Полно вам, господа, — отмахнулся Пунин. — Неужто атаману и повоевать нельзя?
Первый эскадрон разделили на три группы. В каждой десяток проверенных бойцов. Лошадей оставили в Чаукцеме, двинулись пешком через лес к мызе Антицием. Шли осторожно, перекликаясь тихими свистами.
Туман становился всё гуще. В двух шагах уже ничего не разглядеть. И вдруг группа атамана словно провалилась в засаду. Со всех сторон немецкая речь, лязг затворов, топот сапог.
Пунин выхватил шашку:
— За мной, братцы! Ура!
Партизаны рванулись вперед. Но в этот момент прогремел выстрел. Атаман покачнулся, схватился за грудь. Красное пятно расплылось по гимнастерке.
Митюхин, бывший охотник из Сибири, успел развернуть ручной пулемет. Его очередь заставила германцев залечь. В это время подоспела группа Козубовского.
— Уходим! — крикнул кто-то. — Атамана несите!
Пунин, истекая кровью, еще находил силы отдавать приказы:
— Раненых не бросать. Пленных доставить в штаб. Пулемет... пулемет заберите.
К полудню атамана не стало. Он умер от большой потери крови, успев произнести последние слова:
— Берегите отряд, братцы. Не посрамите чести.
Три дня спустя Петроград прощался с героем. В Павловском соборе было не протолкнуться. Пришли и седые генералы, и простые солдаты. А у гроба стояли его партизаны – небритые, пропахшие порохом, с георгиевскими крестами на груди.
Старый священник, отпевавший атамана, сказал удивительно точные слова:
— Не всякому воину такая смерть дана – пасть в бою, окруженным верными соратниками. Это смерть древних витязей, смерть героев.
Осень легенды
После гибели атамана Пунина отряд словно осиротел. Военный министр Гучков присвоил ему имя погибшего командира, но это была слабая замена живому вдохновителю и создателю легендарной части.
В декабре 1916 года пунинцы ещё держали марку. В Рождественских боях они показали себя одной из самых боеспособных частей 12-й армии. Летом 1917-го отряд отличился в Рижской операции. Но ветры революции уже начинали раскачивать старый мир.
Поручик Станислав Булак-Балахович, тот самый лихой корнет, что брал немецкий пост у Дынкена, теперь вёл другую игру. На солдатских митингах он распалял страсти против офицеров:
— Товарищи! Довольно гнуть спину перед золотопогонниками! Мы сами можем командовать!
Старые партизаны только качали головами:
— Эх, Стасик, Стасик... Атаман бы тебя за такие речи...
Но атамана уже не было. А Балахович умел играть на низменных струнах солдатских душ. К сентябрю 1917 года отряд раскололся. Большая часть офицеров и половина нижних чинов ушли. Остальные выбрали командиром капитана Ставского, но реальная власть была у Балаховича.
Дальше пути бывших соратников разошлись окончательно. Барон Унгерн ушел в Забайкалье, где создал собственную империю и пытался возродить державу Чингисхана. Его сожгли в топке паровоза красные.
Балахович стал известным атаманом у белых, наводил ужас на Псковщине своими карательными рейдами. После поражения белых подался в Польшу, где и сгинул в очередной авантюре.
Георгий Домбровский, получивший кличку "Лупашка", воевал против красных в Польше, потом против немцев, потом снова против Советов. Закончил жизнь в подвалах НКВД.
Последние пунинцы держались на позициях до февраля 1918 года. А потом растворились в метели Гражданской войны. Кто-то сложил голову в братоубийственной бойне, кто-то ушел в эмиграцию, кто-то примкнул к красным.
Но память об отряде жила. В белогвардейских штабах изучали опыт пунинских рейдов. В эмигрантских журналах печатали воспоминания ветеранов. Даже большевики, называя отряд "бандой", признавали его высокую боевую эффективность.
А чёрное знамя с адамовой головой кануло в лету. Может, сгорело в пожаре революции, может, истлело на чердаке какого-нибудь прибалтийского хутора. Остались только легенды о "всадниках тумана", последних рыцарях уходящей империи.