Родильное отделение — суета, крики, радость, слезы. Голова гудела, ноги ныли, сознание плыло. Мне казалось, что если я сейчас закрою глаза, то усну прямо стоя, а вокруг пусть хоть землетрясение случится. Я подошла к окну, вцепившись в подоконник, и вдруг заметила знакомую фигуру внизу. Стоит мой отец. С цветами.
— Ничего себе... — пробормотала я, чувствуя, как в груди потеплело.
Усталость на секунду отступила. Какая забота! Он приехал встретить свою вымотанную дочь после тяжелейшего дежурства. Глаза защипало, улыбка сама собой расплылась на лице. Я махнула ему рукой.
И тут он, подняв букет повыше, громко спросил:
— Девушка! Когда можно сына увидеть?
Сын?
Я моргнула, пытаясь уловить смысл сказанного. Может, я ослышалась? Может, от усталости уже начинаю галлюцинировать?
— Пап, ты что?! — я сдернула маску, глядя прямо на него.
Он замер.
— Доча?..
Мы посмотрели друг на друга, потом — на окно второго этажа, где лежала роженица, с которой я возилась всю ночь.
— Подожди… Ты хочешь сказать… — отец напрягся, как перед грозой.
— Что я только что принимала роды у твоего сына. Моего брата.
Молчание.
Я перевела дыхание, медленно осознавая масштаб происходящего. Отец явно тоже. Он стоял, крепко сжимая букет, будто не знал, что с ним теперь делать.
— Ну, за знакомство? — слабо улыбнулась я.
Отец моргнул. Посмотрел на цветы. Вздохнул.
— Ты знала, что у меня есть вторая семья? — наконец выдавил он.
Я сжала губы. Вопрос был неожиданным, но, наверное, справедливым.
— Догадывалась, но ты же никогда не говорил.
Отец отвел взгляд. В глазах промелькнуло что-то похожее на вину.
— Хотел как-то… не так. Не в таких обстоятельствах.
Я снова уставилась в окно. В груди будто что-то оборвалось. Сердце заколотилось так сильно, что я почувствовала, как кровь приливает к вискам. В глазах потемнело, и я едва удержалась за подоконник, чтобы не упасть.
— Пап… как ты мог? — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. — Как ты мог скрывать это от нас? От мамы?
Он не ответил. Его молчание было красноречивее любых слов. Я закрыла глаза, пытаясь сдержать слезы, но они уже текли по щекам, горячие и горькие. Я вспомнила маму, ее улыбку, ее заботу. Вспомнила, как она всегда говорила, что папа — самый честный человек на свете. И вот теперь… теперь все это рушилось.
— Ты знаешь, что это значит для мамы? — голос мой сорвался, превратившись в крик. — Ты вообще думал о ней? О нас?
Отец опустил голову. Его руки, все еще сжимающие букет, дрожали.
— Я не хотел… Я не знал, как сказать… — начал он, но я перебила.
— Не знал? А теперь знаешь? Теперь, когда я случайно узнала правду? Когда я сама приняла роды у твоего сына? — я почувствовала, как слезы душат меня, и не смогла больше сдерживаться. — Ты разрушил все, пап. Все!
Я отвернулась, чтобы он не видел, как я плачу. Но слезы текли сами, и я не могла их остановить. В голове крутились мысли: как жить дальше? Как сказать маме? Как смотреть в глаза отцу, зная, что он предал нас?
— Прости… — тихо сказал он.
Но это слово уже ничего не значило. Я почувствовала, как внутри меня что-то сломалось. Что-то важное, что уже никогда не починить.
Вот так, за одну ночь, я узнала, что у меня есть брат. И что у моего отца — другая жизнь, о которой я почти ничего не знала. Но самое страшное было не это. Самое страшное — это осознание, что мой отец, человек, которому я всегда доверяла, оказался не тем, кем я его считала. И теперь мне предстояло жить с этим знанием. С этой болью. С этими слезами, которые, казалось, никогда не закончатся.