16 июля 1848 года 12 часов, Санкт-Петербург. Жара стояла невыносимая. Липкий воздух, пропитанный запахом нагретых камней и пыли, заползал в открытые окна, словно незримый гость. Николай Чернышевский, сгорбившись над рукописями, вытирал платком вспотевший лоб. Стол, заваленный книгами и испещренными заметками листами, напоминал поле боя — здесь каждый клочок бумаги был солдатом, сражающимся за идею. Часы на стене, тяжело вздыхая, отсчитывали секунды, когда в дверь постучали. Служанка Марья, бледная, будто увидела призрак, протянула сложенную записку. «От Александра Фёдоровича, барин… Кажись, недоброе», — прошептала она, крестясь. Николай развернул листок, и буквы вмиг впились в сознание: «Папенька умер, приходите поговорить о судьбе брата». Сердце ёкнуло, но мысли остались холодными, будто обледенелые ветви зимнего сада. Улицы Петербурга встретили его грохотом экипажей и криками разносчиков. Солнце, безжалостное и яркое, слепило глаза, контрастируя с мраком вести. Николай шагал быстро, будто пытаясь убежать от собственного переживания. «Как он? Рыдает? Ломает руки?» — гадал он, сворачивая к дому Раева. Александр Фёдорович встретил его в прихожей. Лицо его, обычно оживленное мягкой улыбкой, теперь напоминало маску — гладкую, бесстрастную, высеченную из мрамора. Они молча обнялись, и Николай почувствовал, как дрожат пальцы родственника, сжимающие его плечо. В комнате царил порядок: письма аккуратной стопкой лежали на столе, перо, осторожно прижатое пресс-папье, будто жизнь остановилась в ожидании этого момента. Александр Федорович говорил: «Я пришел домой из департамента, письмо лежит, прочитал, ноги и руки затряслись, я был сам не свой, не помню, что писал вам (я пришел верно через 20 минут после этого), теперь начинаю приходить в себя». «Прочти», — глухо произнес он, указывая на лист с саратовским штемпелем. Брат Пётр писал о последних днях отца, о его желании видеть сына в рясе священника, о собственном страхе перед одиночеством. «Нет невесты, обязанности тяжкие…» — выхватил взглядом Николай. Слова Петра вились паутиной, цепляясь за душу, но Александр говорил ровно, будто докладывал в департаменте: — Осенью отправим за ним. Место в канцелярии найду. С двумя тысячами в год проживем. Голос его не дрогнул, лишь тень в уголках губ выдавала напряжение. Николай кивал, отмечая про себя: как странно — человек, только что потерявший отца, рассуждает о деньгах и чинах. Но он знал — за этим спокойствием скрывается бездна. Александр всегда хранил письма отца, иногда перечитывая их. «Жаль, портрета нет… Только эти строки остались», — пробормотал он, проводя пальцем по выцветшим чернилам. Вдруг в памяти всплыл запах степной полыни и скрип тележных колёс — 1832 год, дорога из Вязовки в Саратов. Девятилетний Саша, прижавшись к отцу в повозке, слушал, как тот напевал псалом, а на горизонте маячили купола училища. Батюшка тогда снял с шеи свой медный крест и сунул мне в руку: "Носи, сынок, не посрами рода"». Голос отца, глуховатый от волнения, смешался в воспоминании со звоном семинарских колоколов. Когда в восемнадцать лет Александр объявил, что бросает семинарию и уезжает в Петербург изучать медицину, отец молча перекрестил его, наверное, надеялся, что младший Пётр пойдёт по его стопам, но теперь и Пётр выбрал другой путь. Конверты на столе лежали ровной стопкой, как кирпичики стены, отделяющей живых от ушедших. «Прости, батюшка…» — мысль, которую он так и не решился вложить в письма. — Когда дядя Минаев умер, я понял — смерть ходит тройками, — вдруг сказал Александр, поправляя идеально ровные бумаги. Его пальцы, тонкие и бледные, сжали край письма, оставляя морщины на бумаге — будто пытались удержать то, что уже ушло. Они говорили до вечера. О службе, о Петре, о том, как невыносимо тихо становится в комнате, когда некому шепнуть «спокойной ночи». Когда Николай вышел на улицу, солнце уже клонилось к закату, окрашивая Неву в кроваво-золотые тона. Он оглянулся на освещённое окно Раева — там, в глубине комнаты, силуэт Александра застыл у стола, он стоял неподвижный и одинокий, в руке - письмо брата. Тень отца, казалось, нависла над ним, заставляя принимать решения, от которых зависят судьбы двух людей.
Сергей Попков (из писем и дневников Н.Г.Чернышевского)