Практически в то же самое время, когда две несравненные девушки покидали пределы столицы…
По пустынной улочке, расположенной в посёлке Нежданово, ленивой походкой пробирается одинокий мужчина. Он легонько пошатывается, а неуклюжей походкой предположительно выдаёт, что либо неизлечимо болеет, либо прошедший день сложился у него чертовски удачно – посчастливилось разжиться успокоительной выпивкой. Вокруг стоит благоговейная тишина, как будто местная округа вся неожиданно вымерла; не слышится даже обычной «брехни», присущей остервенелым собакам, какие привыкли облаивать всякого, каждого. В наэлектризованном воздухе витает нечто зловещее, жуткое, неописуемо мрачное. Похожее ощущение возникает примерно тогда, когда забредёшь в ночное время в пустынное кладбище и только и ждёшь: «Вот-вот сейчас какая-нибудь могила неумолимо разверзнется; наружу вырвется потустороннее, чудовищно адское, пламя, а следом и сам великий гений, прародитель людского страха, внезапно появится!» Ну, или по крайней мере возникнет кто-нибудь из наиболее кошмарных прислужников.
Невзрачный человек никуда не торопится; он воспользовался полным отсутствием сопроводительных собеседников и предпочитает задушевно беседовать, разговаривая с собственной, по его мнению самой положительной, личностью. По заплетающемуся говору, слегка недовольному, но в общем доброжелательному, становится ясно – незнакомец явно находится во временной эйфории; то есть он получил хорошенькую анестезию, душевный покой, и погрузился в полноценное умиротворение, чувственное спокойствие. Непритязательный вид выдаёт, что неприглядный мужчина достиг сорокачетырёхлетнего возраста, что невысокий рост неплохо соотносится с плотным телосложением, хотя и начинающим тлетворное увядание (по-видимому, от прожитых в разгульной жизни праздных мгновений?), что голова его круглая, на удивление ровная, что волосы чёрные, отчасти взлохмаченные, что лицо ехидное, совсем неприятное. Особенно отмечаются следующие физиономические черты: серые, постоянно бегающие глаза; проваленный нос (вбитый, наверное, в драках?); узкие, больше обычного толстые, губы (слишком уж красные); дьявольски смуглая кожа, давненько немытая, а ещё и пропитанная мелкой угольной крошкой (она прочно въелась в мельчайшие поры и навряд ли когда-нибудь отслоиться). Из неброской одежды определяются недорогие предметы: разноцветная фланелевая рубаха, обладающая нагрудным карманом; чёрные трико, по бокам обозначенные тремя продольными светлыми полосами; сероватые носки, дырявые и замызганные; резиновые, чисто простые, сланцы. От рождения самодовольному путнику досталось имя Осольцева Геннадий Сергеевича; однако среди местного населения он славится созвучным псевдонимом – Генаха Солёный.
«Странно, - размышлял немолодой человек, немного нахмурившись и озадачившись волнительной обстановкой; словно чего-то почувствовав, он неожиданно останавливается да озабоченно вглядывается в чёрную пустоту, - что, интересно, сегодня за небывалая тишина? Никогда вроде бы раньше такого не видел… Обычно, или глупая собака, какая, надсадно забрешет, или похотливая кошка кое-где «замяучит», протяжно завоет – брр, поганая мерзость! - он слега передёрнулся, - или несмазанная калитка где-нибудь разочарованно скрипнет, выпуская уставшего ухажёра, хи-хи! уходящего от ненасытной возлюбленной… ну, или хотя бы неуёмное пение птиц должно бы послышаться. Но, нет! В округе спустилась гнетущая тишина, как будто всё живое – раз! – внезапно вымерло… ну, или готовится чего-то чрезмерно ужасное».
Постояв минуты две (а может, все три?), местный пьянчуга ничего поблизости, за исключением непроглядной да жуткой тьмы, не увидел да двинулся дальше, успокоенный, последовал вдоль железнодорожного полотна; он приближался к поселковому полустанку, освещённому единственным пристанционным электрическим фонарём. Хотя прошёл усталый алкаш не так уж и много, но, достигнув одноэтажного здания, отмеченного броской табличкой: «Нежданово», снова остановился; он потянулся к правому карману старенького, изрядно потрёпанного, трико. Достал откупоренную четвёрку недорого хмельного напитка, суррогатного и креплённого. Медленно отвинтил закрытую крышку. Вновь огляделся по всем четырём сторонам. Ничего опасного не почуяв, отхлебнул приличную горьковатую порцию. Почувствовал себя намного увереннее, звонко прищёлкнул довольненьким языком, выразительно передёрнулся, после чего вернул невместительную ёмкость на прежнее место, сам же отправился привычной дорогой.
Обойдя деревянное здание, крытое профильным зелёным железом, по левому краю, Геннадий оказался на широкой центральной улице; она отмечалась ещё советским названием и носила громкое имя – Ленина. Можно было идти по дороге удобной, хорошенько заасфальтированной, но, пройдя метров двадцать, он свернул на прилегавшую сбоку – непроглядно грунтовую. Да, если на основной неждановской улочке и имелось хоть какое-то приличное освещение, то на выбранном ответвлении стояла глубокая темнота, чёрная и мрачная, неимоверно пугавшая. «Брр, - он незадачливо передёрнулся и снова остановился, словно бы раздумывая, стоит ли настолько чудовищно рисковать и следует ли соваться в беспросветную тьму, - «чегай-то» сегодня вроде темнее обычного? Ну-кась впереди случится какой-нибудь мистический полтергейст? Хм, а разумно ли нынешней, чудовищно стрёмной, ночью, вообще идти обычной, давно знакомой, дорогой? Действительно дивно! По-моему, ничего похожего – даже в кошмарном сне! – никогда не чувствовал? Гм, правильно, - Осольцев озарился счастливой улыбкой, как будто нашёл осознанную разгадку, отвечавшую нечаянным, посетившим буйную головушку, страхам, - скорее всего, я мало выпил – вот мне и мерещится всякая всячина, необъяснимая «дивность», проклятая чертовщина». В подтверждение поспешной догадки он ознаменовался простым, вовсе не хитрым, жестом: снова полез в боковой обширный карман и извлёк наружу маленькую бутылочку, изрядно початую, наполовину допитую.
«Ха-ха, так просто меня не возьмёшь!» - Солёный озлобленно усмехнулся, легко откупорил плоский стеклянный сосудик, содержавший мутноватую жидкость, отхлебнул изрядное количество, удовлетворенно причмокнул – и… немного подумав и прикинув на глаз капельные остатки, с облегчённым возгласом «Э-э-эх!» «доделал» их до полного окончания. «Нашли Иванушку-дурачка?! Аха-ха-ха! С таким-то изумительным «перваком», - в его понимании подобным образом выглядел крепкий, недавно выгнанный, самогон, - стану я чего-то бояться? Сейчас неплохо «поправлюсь», пережду, пока хмельное варево растечется по застарелым жилам, и двину издавна проторённой дорогой! Жалко, конечно, что не посчастливилось раздобыть немного ещё… - постепенно хмелея, раздосадованный мужчина озабоченно хмыкнул; но, чувствуя приятный жар, приятной негой расходившийся по желудку, переменил настроение с унылого на бодро приподнятое, а далее говорил с весёлым оттенком (пустую бутылку он продолжал удерживать в правой руке): - Уф! Греет вроде нормально; да и по безмозглой «бестолковке», походу, вдарило тоже прилично – удачно, не меньше чем нужно. Отлично! Вот теперь, пожалуй, преспокойненько можно следовать дальше: с принятой дозой мне и бескрайнее море становится по колено». Определившись с первоочередными приоритетами, пьяненький мужичонка встряхнул вихрастой, давно не чёсанной, головой и шаткой походкой вступил в непроглядную, густо чёрную, темень; он пошёл укоренившимся, «до боли в печёнках» знакомым, маршрутом.
Пройдя чуть больше пятнадцати метров, он снова остановился. В настоящем случае им двигали помыслы не трусливые, совсем не тревожные, а гнусные да чуточку мстительные: он как раз достиг дощатого ограждения, окаймлявшего простенькую избёнку, и зловредно припомнил, что в ней, на временное проживание, изволила поселиться местная участковая. Солёный всё ещё удерживал опустошённую ёмкость, некогда содержавшую крепкое варево, и, отвратно хихикая, гнусаво высказывался: «А что, если я немного загажу огородец, прилегающий к домику «подлой ментёнки»? Думаю, ничего существенно страшного для меня не случится, а ей хотя и немного, но станется неприятно; не то, ишь! взялась тут нами, «нормальными пацанами», командовать, - термин, несоразмерный возрасту, применился в качестве причисления себя к лицам криминальной направленности. - На-ка, «мерзкая сучка», получи от меня стеклянный подарочек. Глядишь, разобьётся, а ты, пропалывая земельные грядки, когда-нибудь, неудачливая, возьмёшь да порежешься! - произнося недоброжелательные слова, изрядно опьяневший мужчина сделал широкий замах и запулил недавнюю ношу прямо во владения блюстительницы неждановского порядка, - хи-хи-хи, - зло захихикал недобросовестный пьяница, услышав, как брошенная посудина опустилась точно на камень (она обозначилась характерным отзвуком разбиваемого стекла и разлетавшихся мелких осколков), - будет тебе теперь «кровавая работёнка»! Не убралась своевременно – теперь «описанная» красавица, - говорил он и иронично, и ядовито, - немножечко расстараешься и доставишь мне скрытое удовольствие».
Осольцев много бы чего ещё высказал, направляя нелицеприятные выражения в адрес ненавистной хозяйки (в ходе служебной деятельности они уже неоднократно пересекались)… Но вдруг! Сзади почувствовалось нечто необъяснимое, ни на что не похожее: во-первых, его настигло лёгкое холодное дуновение, враз заставившее на неразумной головушке зашевелиться курчавые космы; во-вторых, послышался осторожный, еле слышимый, звук, похожий на «хлюп, чвак, пшик – хлюп, чвак, пшик». Вмиг кожа «трусливая» съежилась, словно кем-нибудь натянулась; ноги и руки лихорадочно задрожали, а «храбрый» хмель в мгновение улетучился. Перепуганный алкоголик стоял ни жив ни мёртв, не смея поворотиться назад и ожидая самого худшего. Так прошла секунда, проследовала вторая, минула третья. Необъяснимые шумы становились всё ближе, делались чётче; они нагнетали непобедимое чувство непомерного страха всё больше и больше. Становилось понятно, что вражье отродье приближается конкретно к нему, и не виделось ни малейшего шанса, чтобы оно свернуло куда-нибудь в сторону. Ситуация виделась патовой. Протрезвевшему Геннадию если чего и осталось, то покрепче закрыть остекленевшие зенки и терпеливо дожидаться неотвратимой, фактически неминуемой, гибели. Так он, впрочем, и сделал: стоял, ошеломлённый, не двигался с места, единственное, легонько подрагивал и готовился к непременной, самой скоротечной, развязке. Подозрительное дело, странные непонятности нечаянно прекратились, как бывает, к примеру, когда грациозная пантера, подкравшись к выбранной жертве, изготавливается к последнему, смертельно роковому, прыжку. Именно о возникновении чего-то подобного и подумал загулявший ночной бедолага, отправившийся на далёкую прогулку в так-таки неурочное время. Ещё ему пришло на растревоженный ум: «Не покричать ли мне участковую? Наверное, она уже дома, непременно меня услышит и, хочешь не хочешь, окажет надлежащую помощь, настолько необходимую, насколько, в крайне запутанном случае, надобную».
Осольцев совсем уж хотел было вскрикнуть; но тут… плеча его кто-то тихонько коснулся (легонько так, совсем ненавязчиво), а следом мелодичный голос, вроде бы нежный, но и с игривым оттенком суровости, грубовато заметил:
- Геннадий Сергеевич, ты чего, паршивец, ты, эдакий, битое стекло мне в участок закидываешь? Наверное, тебе, гражданин Осольцев сильно захотелось поучаствовать в общественно полезных работах и навести на всей центральной территории – а заодно и возле моего служебного дома – идеальный порядок – так прикажешь тебя понимать?
«Хлюп, чвак, пшик – хлюп, чвак, пшик» раздалось из резиновых дамских сапожек, обутых на прекрасные ножки, когда Шара́гина обходила нерадивого злыдня, застигнутого прямо при совершении постыдного, по чести трусливого, предприятия. Понять её нетрудно, после неприятного случая, произошедшего сегодня в лесу, на ночной вызов она вышла в высокой обуви да плотных матерчатых брюках.
- Иду я, значит, по строгой служебной надобности, - продолжала объяснять категоричная полицейская, в левой руке сжимая рабочую папку, а правой поправляя вдруг съехавший локон, чёрный и непослушный, - и что же, спрашивается, я слышу? А! Слух мой острый улавливает одно неприятное обстоятельство, как будто некий зловредный негодник бессовестно разбивает в моём огороде стекло – ну, как, скажите на милость, было сразу же не вмешаться? Итак, уважаемый Геннадий Сергеевич, - говорила она саркастически, - растолкуйте мне, пожалуйста, глупенькой: что я тебе настолько нехорошего сделала, чтобы ты решил мне подкинуть «остренькую свинью»? Между прочим, грешным делом я вначале подумала, что кто-то обнаглел настолько, насколько соизволил нахально пробраться в мои крохотные пенаты – пришлось подкрадываться к собственному жилищу. Ну и! Я жду объяснительного ответа.
- Простите меня, товарищ справедливая участковая, - обращался пьяненький мужичок и льстиво, и вежливо, и почтительно (оно и неудивительно, несравненная брюнетка уже успела обрасти определённым авторитетом, а если она находилась в так называемых «расстроенных чувствах», то с ней и вовсе старались не связываться), - проклятый «зелёный змей», негодник поганый, попутал, - приведённый термин понимался как «состояние сильного опьянения», - ничего не смог с собою поделать.
- То есть ты хочешь сказать, Осольцев, - даже в непроглядной темени отчётливо виделось, как грозно блеснули гневные карие глазки, - что кто-то другой, а не лично ты пытался морально меня сейчас «поиметь»?! По-твоему, получается, я наивная дура? Хотя-а… с другой стороны, ты вроде бы повинился, - Владислава вдруг вспомнила, что вышла в ночную службу совсем по иному поводу и что впереди у неё намечается занятие гораздо более важное «оформление некриминального трупа»; в итоге она решила дать «заднюю», но выйти с несомненным достоинством: - Значит, наказывать тебя серьёзно в общем-то не за что. Ладно, будем считать разногласия временными… Но! В ближайшее время, не сомневайся, я в обязательном порядке тебя навещу – вот там-то мы и продолжим незаконченную, сегодня начатую, беседу. Как это говорят?.. И в тёплой, и в дружеской обстановке, - и снова несравненная участковая говорила иносказательно, что отчётливо определялось по ехидной, в чём-то и хитрой, ухмылке, - сейчас, извини, разглагольствовать с тобою мне некогда! Пойду обслуживать очередной случившийся вызов. Тебе советую отправляться напрямую домой, а не шляться, пьяному, по поселковой округе, не закидывать честным гражданам пустых, едва-едва допитых, бутылок, - неглупая девушка, она давно уже поняла, к чему относился звук разбиваемого стекла, прозвучавший из её огорода (он выделился единовременно со служебным жилищем).
- Хорошо, хорошо! - мгновенно согласился разнузданный гражданин, не раз успевший облегчённо вздохнуть, что отделался и безобидно, и (вроде бы?) очень легко (а ведь мог и в Райково, что за тридцать километров, «бесплатно» скататься). - Ты, Владислава, - заискивающе перешёл он на панибратские нотки и указал вдоль направления, какое избрал себе в качестве конечного продвижения, - случайно идёшь не туда? - неслабая доля страха в несмелой душеньке так-таки сохранялась.
- Нет, - твёрдо заверила бравая полицейская и кивнула чёрными прядями вправо, - мне необходимо попасть на улицу Завокзальная. Короче – как не скажет достопочтенный, всеми уважаемый, Палыч – пойду я, пожалуй, не то и так изрядно с тобою «подзадержалась», пока объясняла неразумному пьянице прописные, заурядно примитивные, истины.
Едва закончив коротенький, но назидательный монолог, эффектная брюнетка обошла нашкодившего мужичка по левую руку (невольно тянуло поближе к дому), а следом, на зависть бодрой походкой, направилась в противную сторону. Как и раньше, при каждом шаге, шаркая плотными брюками о мягкую резину разноцветных сапог, раздавался непривлекательный звук: «Хлюп, чвак, пшик – хлюп, чвак, пшик», немногим ранее до ужаса напугавший Осольцева. Тот грустно выдохнул, но, правда, теперь уже не спокойно (как чуть раньше, когда осознал, что благополучно отделался от скорого полицейского прессинга), наоборот, уныло, тревожно, протяжно. Легонько пошатываясь, Генаха ступил в непроглядную, несказанно опасную, темноту.
