Жил-Был Пёс.
Украинская деревня, зима 1901 года.
В низине, среди заснеженных полей, раскинулась небольшая деревня. Десяток хат выстроились вдоль проселочной дороги, которая к зиме превратилась в колею, укрытую толстым слоем снега. Ветер нещадно гонял позёмку между дворов, заваливая калитки и крыльца сугробами.
Хаты—крепкие, белёные мазанки с соломенными крышами, отягчёнными снегом. Их толстые стены, замешанные из глины и рубленной соломы, держали тепло, а низкие двери почти всегда были закрыты, чтобы мороз не проникал внутрь. У каждого двора стояли хлипкие плетни, местами перекошенные от ветра и снега. Под крышами хат висели тяжёлые ледяные сосульки, а из низких печных труб тянулся сизый дым — хозяйки с утра затапливали печи, готовили кашу и пекли хлеб.
Во дворах скрипели закованные в иней жернова колодцев, на заиндевевших жердях сидели нахохлившиеся воробьи, а из курятников доносилось встревоженное кудахтанье – лисы зимой особенно наглели.
В доме хозяина пахло печёным хлебом, сушёными яблоками и теплом натопленной печи. По стенам – иконы в рушниках, добротные, вытертые временем лавки, посуда в буфете, а на печи — старый тулуп хозяина. Печь занимала почти половину избы. Она была не только источником тепла, но и местом, где спали в стужу. Под потолком, на жердях, связки лука и чеснока, а в сундуке у стены хранились зимние припасы – куски сала, лепёшки, квашеная капуста.
Хозяин, степенный мужчина с густой бородой и загрубевшими руками, жил в этой избе один. Он привык к зимам, к охоте, к одиночеству. Каждое утро он облачался в тёплую свитку, валенки и выходил в лес. Его верный друг, толстый и ленивый пёс, никуда не торопился. Сидел у печи, почесывался и зевал. Зима выдалась холодной.
В лес уходил ещё до рассвета, когда мороз был особенно крепким. Брал ружьё, заплечный мешок, проверял ловушки. Иногда уходил далеко, через леса и поля, возвращаясь только к ночи, когда на деревню опускались звёзды.
Пёс ждал. Валялся у печи, иногда подходил к двери, нюхал воздух и снова устраивался в тепле. Он привык к лёгкой жизни – знал, что хозяин всё равно принесёт добычу. Но если ночью что-то шуршало у курятника, он поднимался, тянулся, словно неохотно, и медленно выходил во двор.
Лиса. Хитрая, голодная. Уже не раз приходила за курами. Пёс рычал, срывался с места, гнал её через сугробы, пока та не исчезала в лесу. После этого возвращался к крыльцу, фыркал, отряхивал снег и снова укладывался у тёплой печи.
Жизнь шла своим чередом. Морозы крепчали. Охота становилась тяжелее. Но Пёс знал: хозяин вернётся. Всегда возвращался. А он будет ждать – у печи, на тёплом полу, прислушиваясь к шуму ветра за окном.
********
Ночь прошла. За окном серело утро, но хозяина всё не было.
Пёс, свернувшийся у печи, наконец поднял голову, зевнул и лениво потянулся. Он привык просыпаться когда уже натоплена печь и тянет запахом ухи или жареного мяса. Но сейчас было тихо. Слишком тихо.
Во дворе хлопнула калитка. Пёс насторожил уши, но не залаял — запах был знакомый. Пришли люди.
Дверь заскрипела. В избу вошли трое: брат хозяина, старик с узловатыми пальцами, да ещё двое деревенских, в тулупах, с красными от мороза щеками. Их валенки шорохом прошли по земляному полу, оставляя мокрые следы на притоптанном у порога снегу.
— Так оно… Медведь, значит, — пробасил один, снимая шапку. — Шатун. По речке ещё шатался, а теперь вот… Добрался.
— Знали, что беды не миновать, — ответил второй, окидывая взглядом избу. — В лес пойдём, надо его загонять, а то и до нас доберётся.
Брат хозяина молчал, уставившись в пол. Затем тяжело выдохнул и махнул рукой:
— Заносите.
Двое вышли. А когда вернулись, на руках у них было что-то тяжёлое, завёрнутое в рогожу. Они аккуратно внесли это за порог.
Пёс следил, не двигаясь. Он не понимал, но нутром чуял – хозяин не вернётся.
В сенях послышались лёгкие шаги. В избу заглянула девочка – лет восьми, в тёплой шерстяной хустке. Она подошла к печи, присела рядом с псом и осторожно протянула руку.
— Ну и пузатый же ты! Как бочка, а уши — длинные, как у зайца.
Пёс лениво шевельнул хвостом, но не так, как обычно встречал хозяина.
— Дядь Лука, а куды ж етого теперь? — спросила девочка, повернувшись к взрослым.
Брат хозяина нахмурился, глянул на собаку с прищуром.
— А куда его? Нам не надо. — Голос его был твёрдым, равнодушным. — Есть просит, толку мало.
Девочка нахмурилась, потянула пса за ухо.
— А давай его к нам? Ну, тять, а? Он ведь добрый, курей наших стеречь будет.
— Да какой из него сторож? — фыркнул брат хозяина, но, взглянув на дочку, почесал затылок. — Ладно… Привяжем во дворе. Пусть сидит, коль охота тебе. Только не перекармливай.
Пёс поднял голову, глянул на него. Он не понимал слов, но чувствовал, что что-то решилось.
Через минуту его вывели во двор, накинули на шею верёвку и повели за калитку. Снег хрустел под лапами, чужие запахи мешались со знакомыми, а сердце, ещё вчера полное покоя, казалось пустым.
**********
Луку не радовала эта обуза. Пёс был слишком большой, слишком ленивый, слишком ненужный. Не лаял, не суетился, лежал себе в будке, жрал да хвостом махал. Толку с него?
Будка стояла в дальнем углу двора, возле покосившегося плетня, почти под самой опушкой леса. Её слепили кое-как, из старых досок, наспех сбитых ржавыми гвоздями. Ни тепла, ни уюта. Внутри пахло отсыревшей соломой, снег сквозь щели задувало прямо внутрь.
Пёс свернулся клубком, прижал уши. Мороз пробирал до костей. Он привык к тёплой избе, к горячей печи, к запаху жареного мяса, что всегда был в доме. А здесь – только холод и ветер, что гудел в плетне, проникая внутрь тонкими ледяными иглами.
По утрам он едва засыпал. Глаза слипались, но не давала покоя тоска – неотступная, тягучая, как зимний сумрак. Вытягивал лапы, зарывался мордой в хвост – но сон был тревожный, урывками, как у дикого зверя, что знает: здесь ему не место.
Только Параска не давала ему совсем завянуть. Прибегала в тулупчике, в красной шерстяной хустке, падала рядом в снег, тискала его за уши, совала в нос горстью белый пушистый наст.
— А ну, догоняй! — смеясь, убегала через двор, оглядывалась, махала рукавичкой.
Но псу было не до игр. Он провожал её взглядом, а потом снова ложился в будке, упираясь спиной в холодные доски.
— Чего ж ты, э? — удивлялась девочка, заглядывая внутрь. — Ты ж у нас был веселый…
Пёс только зевал.
Клим иногда приносил ему что-то поесть – объедки со стола, косточку, жмых от хлеба. Лука же недовольно смотрел, кряхтел, качал головой.
— Зачем его кормить? Лежит – и носу не кажет. Ни лает, ни бегает. Такой пес – ни на что.
А ночами…
Ночами становилось совсем худо. Двор вымерзал до скрипа, лес стонал от ветра, крыша сарая потрескивала, и только где-то далеко перекликались волки.
Пёс сворачивался в клубок, но тепло от этого не прибавлялось. Он знал – на другом конце деревни была изба, там пахло печью, там он знал каждый угол, каждую доску в полу, а у двери стояли валенки хозяина…
Но хозяин не вернётся.
И от этой мысли мороз становился только крепче.
*********
Утро пришло неожиданно тёплым. Солнце, ещё вчера скрытое за снежной дымкой, теперь пригревало почти по-весеннему. Застывший мир, который так долго держал мороз, начал сдавать, оседая под первыми мягкими лучами.
Псу было тепло. Впервые за долгие дни не мёрзли лапы, не сковывало тело ледяное дыхание ночи. Он свернулся в будке, подставил бок солнцу. Тёплый воздух наполнил его нутро, сон затянул, как мягкая волна.
Он не слышал, как в дальнем углу двора лиса трепала кур.
Проснулись хозяева – Лука, его баба и дядька.. Проснулись и выйдя во двор обомлели. Лисы всех курей придушили. Перья разлетелись по двору.
Клим выволок пса из будки, грубо схватил за загривок.
— Вот он, сторож! – рыкнул Лука, сплёвывая в снег. – Хлеб жрёт, лежит, а тут глянь! Полкурятника лиса вынесла.
Жена Луки махнула рукой, поправляя хустку.
— Я ж тебе казала – толку с него ни гроша!
Пёс не сопротивлялся. Он всё ещё был в сонном полузабытьи, не понимая, что происходит.
Клим затащил его за плетень, схватил за шкирку и ударил ногой.
Пинка хватило, чтобы свело спину. Острая боль пронзила его бок, лапы подогнулись, но инстинкт заставил сорваться с места.
Он бежал.
Бежал, пока снег летел из-под лап, пока деревья не размылись в глазах, пока не остались позади крики, двор, солнце и тепло.
Скулить начал только тогда, когда остановился.
Лес смотрел на него чёрными глазами стволов. Мир стал огромным и пустым.
*********
К вечеру мороз снова взял своё. Снег, чуть подтаявший под полуденным солнцем, смерзся в крепкую ледяную корку. Ветер тянул от леса, протяжно завывая в верхушках деревьев.
Пёс брёл, опустив голову, нюхая воздух. В животе сосало пустотой. Голод возвращал его назад, туда, где хоть иногда бросали корку, косточку, тёплые помои.
Когда он дошёл до деревни, солнце уже клонилось за крыши хат. Плёлся осторожно, не спеша, насторожённый.
За плетнем слышались голоса, приглушённые вечерней суетой.
В избе Луки тлела печь, из трубы поднимался сизый дым – в доме ужинали. Из сеней доносился приглушённый разговор, скрип деревянных лавок, стук ложек по глиняным мискам.
Во дворе тоже было неспокойно. Клим с другим мужиком чинили полозья у саней – скрипела древесина, пахло смолой, сквозь снег торчали сброшенные на землю верёвки и обломки досок. Рядом стоял Лука, сматывал в узел длинные кожаные ремни, из которых делали сбрую.
У плетня шуршала Лукина жена – кормила свиней, высыпая в корыто тёплые кухонные помои. Свиньи хрюкали, рылись рылом в подтаявшей жиже, пар клубился от их тёплых тел.
Пёс осторожно прошёл за плетень, мягко ступил во двор.
Запахи дома били в нос – дым, печёный хлеб, варёная картошка, тёплый навоз, шерсть скотины. Он сделал ещё шаг, поднял взгляд – и замер.
Клим его увидел.
В одно мгновение мужик подскочил, схватил со снега оглоблю, что лежала рядом с санями.
— А, вернулся, сволочь?! — рявкнул он.
Пёс шарахнулся, но было поздно.
Оглобля просвистела в воздухе, тяжёлая, грубо оструганная. Ударил бы – сломал хребет, но пёс успел отпрянуть, уклониться, поджать хвост.
Клим размахнулся снова.
Пёс уже не думал. Рванул, лапы с грохотом выбили снег из-под себя, уши прижались к голове.
Мелькнули сарай, забор, сугробы.
Лес принял его вновь.
Теперь окончательно.
********
Волчья тропа
Пёс брёл, волоча лапы по глубокому снегу. Мир для него разрушился, рассыпался, как тонкий лёд на весеннем пруду. Всё, что он знал, исчезло — дом, печь, запах хозяина, тепло человеческой руки. Теперь был только лес, холодный и чужой, без запахов, к которым он привык, без мест, где можно спрятаться.
Он не сразу его заметил.
Среди заснеженных стволов, чуть в стороне от его пути, лежал волк. Крупный, мощный, с вытянутой вперёд лапой и поднятой головой. Он смотрел прямо на пса.
Пёс замер.
Волк шевельнулся, напряг лапы, встал. Прихрамывал, но двигался уверенно. Он шагнул вперёд, обошёл пса по дуге, вглядываясь в него жёлтыми глазами. Запах дикого зверя ударил в нос, шерсть на загривке пса встала дыбом, но он не двинулся.
Из глубины леса показались ещё двое. Волки, поменьше, молодые. Они держались настороженно, с сомнением смотрели на него, поводили мордами, ловя его запах.
Но вожак не нападал.
Он изучал. Оценивая, как оценивают своего — или чужого, кого можно прогнать или принять.
Пёс не двигался. Он понимал, что любое движение сейчас решит его судьбу.
Но волк отвернулся первым. Шагнул обратно в лес, ведя стаю дальше.
Пёс пошёл следом.
Он не знал, почему. Но идти было больше некуда.
*********
Его не гнали.
Он не был одним из них, но и не был врагом.
Первые дни он держался на расстоянии, не решался подходить ближе, ел только то, что оставалось. Волки не трогали его, но и не спешили признавать.
По ночам, когда мороз сковывал лес ледяными цепями, он ложился неподалёку, чуя жар их тел, слыша их дыхание. Когда ночи стали холоднее, когда ветер пробирал до костей, он рискнул подойти ближе.
Волки не выгнали.
Они теснились друг к другу, согревая, и он тянулся к их теплу, как когда-то к печи в избе.
Он не умел охотиться. Не знал, как грызть добычу, не знал, как выслеживать. Когда волки гнали добычу, он бежал с ними, но не знал, что делать, и только запутывался в снегу.
Но он чувствовал запахи. Слышал раньше, чем остальные.
Он чуял зверя, когда тот был ещё далеко, чуял дым, когда где-то в деревнях разжигали огни, чуял волчий след, когда чужая стая проходила поблизости.
Волки терпели его.
Он был слаб, но он не был лишним.
**************
Лес дышал весной.
Снег сошёл не везде – в низинах ещё белели сугробы, но на открытых местах земля уже чернела, напитавшись влагой. Под ногами хлюпала глина, а прошлогодняя трава торчала из рыхлой земли, пронзённая первыми зелёными ростками.
Деревья уже просыпались. Почки на берёзе набухли, осина пускала красноватые серёжки. Между чёрных ветвей порхали ранние скворцы, выклёвывая насекомых, что выбрались из прогретой земли.
Где-то журчал ручей, бегущий по оврагу.
По тропе двигались трое охотников, по-весеннему одетые – в простые суконные штаны, грубые рубахи, подпоясанные ремнями, тулупы были сброшены с плеч. На ногах тяжёлые кожаные сапоги, испачканные в глине.
За плечами – ружья.
У старшего, Фёдора, висела капсюльная двустволка – крепкая, хоть и потёртая. Семён нёс старое однозарядное ружьё с длинным стволом, местами закопчённым от частых выстрелов. Андрей тащил за спиной рогатину – тяжёлое, крепкое копьё с поперечиной, которым обычно добивали раненого зверя.
Шли неспешно, вслушиваясь в лес.
— Кабана тут – немеряно, — пробормотал Фёдор, покосившись на грязную тропу. — Глянь, вон, след. Только что тут проходил.
Семён присел, провёл ладонью по размокшей земле.
— Свежий, к реке подался. В этот раз точно не уйдёт.
Андрей хмыкнул, поправляя рогатину.
— Это ты и осенью говорил, как тебя секач чуть не распорол.
— Осенью я молод был, дурной. Теперь всё будет иначе.
Фёдор прищурился, осматривая заросли впереди.
— Ветер не к нам, это хорошо. Но если почует раньше – как пить дать, уйдёт в болото.
— Не уйдёт, – упрямо бросил Семён, перебрасывая ружьё с плеча в руки.
Они шагали дальше, следя за землёй, прислушиваясь к лесу.
Весна только начиналась. Кабан был голоден.
Но и охотники – тоже.
*********
Схватка у поваленного дерева
В лесу было глухо, влажно и тревожно.
Охотники вышли к поваленному дереву — массивный дуб, вырванный бурей, лежал поперёк тропы, его корни торчали вверх, спутанные, будто жилистые пальцы старика. Вокруг деревья расступались, образуя небольшую поляну, а под гнилыми корнями темнела яма, наполненная растаявшей водой.
И вот тут они столкнулись с ним.
Кабан.
Не просто кабан – вепрь, огромный, чёрный, как ночное небо. Его клыки казалось блестели в слабом весеннем свете, шкура покрыта засохшей грязью, клочками зимней шерсти. Глаза – тёмные, злые, наполненные яростью.
Он почувствовал людей раньше, чем они его.
Они не успели сделать и шага, как зверь рванулся вперёд, с хриплым визгом, топча размокшую землю.
Семён не успел выстрелить. Он вскинул ружьё, но в тот же миг кабан снёс его, ударив в бедро.
Глухой треск – то ли сломанное ружьё, то ли кость.
Семён рухнул в грязь, кровь сразу залила сапог.
Фёдор и Андрей метнулись в стороны.
— Живой?! — рявкнул Фёдор, вскидывая ружьё.
Но кабан уже разрывал собак.
Псы — двое крепких гончих — бросились было на него, но зверь смял их, как сухую траву. Одна взвизгнула, когда клык вспорол ей брюхо, вторая отлетела в сторону, влипнув грязь лапами.
Фёдор выстрелил.
Промах.
Андрей рванул к Семёну, пытаясь вытащить его, но кабан уже разворачивался для нового удара.
********
Из густых зарослей, без единого звука, метнулась тень. Низкий, стремительный силуэт вынырнул из чащи, взметнул снег и прыгнул, точно высчитав движение.
Вепрь не успел среагировать. Острая пасть сомкнулась на загривке, впиваясь в толстую кожу. Кабан взвизгнул, мотнул головой, разбивая землю тяжёлым копытами, но нападающий не отступил. Он держался, цепко, зло, не позволяя сбросить себя.
Охотники переглянулись. Этот зверь был им знаком.
Но не таким, каким они видели его прежде.
Перед ними был уже не ленивый, толстый пёс, что некогда грелся у печи, а сильный, жилистый хищник. Его грудь ходила ходуном, каждая мышца под шкурой была напряжена, а в глазах плескалась холодная, расчётливая ярость. Узнать его можно было только по длинным висячим ушам да рыжеватой шерсти.
Он больше не отступал.
Он атаковал снова и снова. Подныривал под удары, уворачивался от опасных клыков, хватал кабана сбоку, отскакивал, искал момент для нового прыжка. Он бил точно, выверенно, знал, куда рвать, куда бить, чтобы ослабить зверя.
Кабан захрипел, оступился, но не пал.
И тогда на поляну вышли они.
Чаща осталась позади, и вместе с нею — темнота. Серые тени скользнули по сугробам, неслышно, как холодный ветер.
Волчья стая сомкнула кольцо.
Они не спешили бросаться в атаку. Они видели, что вепрь уже сломлен.
Кабан рванулся в сторону, но его путь уже был отрезан. Он не знал, куда метнуться.
Первый удар пришёлся в шею — мощные челюсти сомкнулись с глухим хрустом.
Второй — за заднюю ногу, резкий, беспощадный.
Третий — в брюхо.
Вепрь ещё дёрнулся, но сил у него уже не было.
Охотники стояли в стороне. Они даже не пытались шевельнуться. Они знали: стая не тронет их, если они сами не сделают глупость.
Вскоре всё закончилось.
Кабан, вытянув ноги, затих в грязи.
**********
Волки тяжело дышали, оскаленные, но не смотрели на людей. Для них это была просто добыча.
Пёс, их пёс, отступил в сторону.
Он поднял голову, посмотрел на охотников. В его взгляде больше не было того преданного, тёплого огня, что был когда-то. Он больше не принадлежал им.
Теперь он был частью стаи.
Они развернулись и ушли.
Тихо. Так же, как пришли.
А люди остались сидеть у поваленного дерева, сжимая в руках ружья, не в силах поверить в то, что только что увидели.
Пёс нашёл себе новых хозяев.
Тех, кто никогда не сажал его на цепь.
************
Шли годы.
В тех местах, что тянулись вдоль леса, всегда хватало зверя, охотников и старых историй, что передавались из уст в уста.
Как-то зимой загнали охотники волчицу-одиночку.
К селу выходила, рыскала по окраинам, лазала в амбары, ловила кур, даже овцу где-то удавила. Люди не потерпели.
Зашли в лес, приметили след, дождались и уложили её метким выстрелом.
Но когда подошли ближе, под корнями старой сосны, нашли волчат.
Маленьких, серых, с тёмными спинами и круглыми лапами.
Охотники переглянулись.
— Глянь, ухи-то не стоят.
— Как так?
— А ты сам подумай.
Слов вслух никто не говорил, но каждый понимал.
Вспомнили, как летом видели в лесу пса — того самого, что когда-то жил у людей, а потом ушёл с волками.
Вспомнили его висячие уши, тяжёлые лапы, яростный, но умный взгляд.
Поговаривали, что волчица эта не просто так ходила к сёлам — тянуло её. К пёсьему роду.
Волчата с висячими ушами разошлись по рукам.
Их вырастили, приручили, вывели крепких охранников.
Новые собаки были не похожи на деревенских дворняг. Крепкие, мощные, с густой серой шерстью, настороженные, умные, верные хозяину, но вольные нутром.
Иные сторожили дворы, другие пасли стада, третьи ходили с охотниками в лес.
Но когда завывали волки за околицей, они всегда поднимали голову.
Словно слышали в ночном ветре что-то родное.