В Петербурге июльское солнце 1876 года палило нещадно. В кабинете военного министра, несмотря на распахнутые окна, было душно. Дмитрий Алексеевич Милютин склонился над картой Балканского полуострова, когда в дверь постучали.
— Государь желает вас видеть немедленно.
В приемной Зимнего дворца Милютин столкнулся с государственным канцлером, чье лицо выражало крайнюю озабоченность. Европа бурлила, словно растревоженный улей, и даже бесстрастные английские дипломаты теряли свою хваленую невозмутимость.
Александр II встретил министра необычно, без привычной сдержанности. На столе императора лежали свежие телеграммы о турецких зверствах в Болгарии.
— Что скажешь, Дмитрий Алексеевич? Вся Россия требует вступиться за братьев-славян. Газеты кричат о нашем бездействии. Даже моя супруга...
Император замолчал, подошел к окну. За двадцать лет совместной работы Милютин научился понимать все оттенки царского настроения. Сейчас государь находился в том редком состоянии, когда венценосец уступал место человеку, мучимому сомнениями.
— Помнишь Крымскую кампанию? — неожиданно спросил царь. — Тогда мы тоже были уверены в своей правоте. А чем закончилось? Севастополь в руинах, флот потоплен, Россия...
На глазах императора блеснули слезы. Милютин понимал его терзания. Одно дело – справедливая война за освобождение славян, и совсем другое – риск новой европейской коалиции против России.
— Ваше величество, армия готова как никогда, — осторожно начал министр. — За шестнадцать лет реформ мы...
— Знаю, — перебил царь. — Знаю, что ты сделал для армии. Но готова ли Европа позволить нам победить?
В этот момент в кабинет без доклада вошла императрица Мария Александровна. Ее обычно спокойное лицо пылало.
— Саша, ты видел сегодняшние депеши? Из Болгарии приходят страшные вести о судьбе мирных жителей. И мы будем молчать?
*****
Петербургский двор лихорадило. В великосветских гостиных, где обычно судачили о нарядах и любовных интрижках, теперь только и разговоров было что о судьбе балканских славян. Даже самые легкомысленные фрейлины, еще вчера путавшие Болгарию с Баварией, вдруг прониклись геополитическими интересами России.
Милютин наблюдал за этим с плохо скрываемой иронией. Седовласые генералы, никогда не нюхавшие пороха, но увешанные орденами за придворную службу, вдруг заделались стратегами. За чашкой чая они разыгрывали на салфетках целые сражения, щедро проливая невидимую кровь своих воображаемых полков.
Особенно потешал военного министра князь Трубецкой, записной балетоман, вдруг воспылавший жаждой военной славы. На приеме у графини Шуваловой он, размахивая надушенным платком, восклицал:
— Да мы этих турок шапками закидаем! Наши казаки через неделю будут поить коней в Босфоре!
На что Милютин, не удержавшись, заметил:
— Ваше сиятельство, боюсь, ваши познания в географии несколько отстают от вашего пыла. От Дуная до Босфора путь неблизкий, да и турецкие редуты шапками не возьмешь.
Однако за этим внешним легкомыслием скрывалась серьезная политическая интрига. Придворная партия "ястребов" во главе с графом Игнатьевым настойчиво подталкивала царя к войне. Их противники, возглавляемые министром финансов Рейтерном, предупреждали о катастрофических последствиях военной авантюры.
Сам Милютин находился между двух огней. Как военный министр, он знал, что армия готова к войне как никогда прежде. Шестнадцать лет реформ не прошли даром – солдаты получили новые ружья, офицеры освоили современную тактику, интендантство научилось считать не только украденные, но и потраченные по назначению деньги.
Но как государственный деятель, Дмитрий Алексеевич понимал: одной военной готовности мало. Нужна тщательная дипломатическая подготовка, нужны союзники, нужна уверенность, что Европа не ударит в спину, пока русские полки будут штурмовать балканские перевалы.
В конце июля император принял судьбоносное решение разрешить русским офицерам временно выходить в отставку для участия в сербском восстании против турок. Формально Россия сохраняла нейтралитет, но фактически делала первый шаг к войне.
В тот вечер Милютин долго не мог уснуть. Перед глазами стояла карта Балкан, испещренная красными стрелами возможных ударов. Он достал дневник и записал: "Жребий брошен. Дай Бог, чтобы цена победы не оказалась выше самой победы".
Путь реформатора
В морозное утро 1834 года юный прапорщик лейб-гвардии Дмитрий Милютин стоял перед зеркалом в своей петербургской квартире, разглядывая новенький мундир. Золотое шитье ослепительно сверкало, эполеты придавали фигуре бравый вид. Вот только в кармане гулял ветер, жалованья гвардейского офицера едва хватало на квартиру и скромный стол.
— Эх, Митя, Митя, — вздыхал его отец, Алексей Михайлович, в письмах из Москвы, — был бы я нечист на руку, давно бы ты в карете разъезжал. А так, прости, голубчик, помочь нечем.
Старший Милютин служил управляющим в Комиссии по строительству Храма Христа Спасителя. Должность хлебная, многие на его месте сколотили бы состояние на "экономии строительных материалов". Но Алексей Михайлович предпочитал честную бедность сомнительному богатству.
Эту же черту унаследовал и сын. Когда сослуживцы по вечерам отправлялись кутить в модные рестораны, Дмитрий сидел над статьями для "Энциклопедического лексикона". Писал о военном деле, истории, географии, обо всем, что могло принести хоть какой-то заработок.
Петербургский свет потешался над молодым офицером:
— Помилуйте, что за чудак! В гвардии служит, а живет как семинарист – чернилами пальцы марает, над книжками корпит.
Но Милютин только улыбался в ответ. Он твердо усвоил отцовский урок: образование – лучшее наследство, которое может получить молодой человек.
Эта мысль в те времена казалась революционной. Дворянские недоросли считали университетскую науку уделом разночинцев. Приличному молодому человеку полагалось учиться в Пажеском корпусе или Школе гвардейских подпрапорщиков, где главными предметами были танцы и фехтование.
Но Милютины шли другим путем. Все братья – Дмитрий, Николай, Владимир и Борис – получили университетское образование. И каждый добился успеха своим умом и трудом.
Особенно поразительным был путь Дмитрия. В семнадцать лет – офицер, в двадцать четыре – гвардии капитан с двумя боевыми орденами. При этом ни связей, ни протекции, ни денег. Только огромная работоспособность и жажда знаний.
Даже на Кавказе, куда молодой офицер попал в действующую армию, он умудрялся сочетать боевую службу с научными занятиями. После жарких схваток с горцами садился за походный стол и писал исследование о военной географии края.
— Экий вы, батенька, неугомонный, — качал головой старый полковник, командир отряда. — Другие после дела трубку курят да водку пьют, а вы все пишете и пишете.
Создавая новую армию
Крымская война отрезвила Россию, как ледяной душ отрезвляет загулявшего гуляку. Империя, считавшая себя сильнейшей военной державой Европы, вдруг обнаружила, что её солдаты сражаются с гладкоствольными ружьями против нарезных штуцеров, а прославленный Черноморский флот лежит на дне Севастопольской бухты.
В 1861 году, когда Милютин занял пост военного министра, армия представляла собой печальное зрелище. Старые генералы, помнившие еще победы над Наполеоном, упрямо цеплялись за отжившие порядки. Солдат по-прежнему муштровали на плацу, словно оловянных солдатиков, а об их образовании никто и не думал.
— Солдату думать не положено, — любил повторять один из таких ветеранов. — Солдат должен есть кашу, чистить пуговицы и слушать командира.
Милютин взялся за дело с присущей ему методичностью. Первым делом отменил шпицрутены. Завел в полках школы грамоты. Открыл юнкерские училища, куда мог поступить любой способный молодой человек, а не только дворянин.
Консерваторы выли от ужаса:
— Помилуйте! Да этот "красный" министр всю армию разложит! Мужиков грамоте учит, шпицрутены отменяет. Того и гляди солдаты газеты читать начнут.
На что Милютин отвечал с невозмутимой улыбкой:
— А что, господа, неграмотный солдат лучше стреляет? Или шпицрутены помогают современную тактику освоить?
Особенно бурю негодования вызвала его идея о всеобщей воинской повинности. Как так, чтобы дворянские сынки служили наравне с мужиками? Немыслимо!
Но Милютин гнул свою линию. Он понимал, что современная война требует образованных солдат, способных управляться со сложным оружием. А муштра и палки годятся разве что для парадов.
Реформы давались нелегко. Каждое нововведение приходилось буквально продавливать через сопротивление консервативной военной верхушки. Но Милютин обладал редким качеством – умением убеждать не криком, а логикой и цифрами.
Когда противники реформ кричали о "разложении армии", он спокойно выкладывал на стол отчеты о росте грамотности среди солдат, о повышении меткости стрельбы, о снижении смертности в казармах.
За шестнадцать лет его министерства русская армия преобразилась. Появились новые уставы, современное оружие, толковые офицеры из разночинцев. А главное, солдат перестал быть бесправным существом, которую гоняют палкой. Он стал человеком, гражданином, защитником Отечества.
И теперь, в 1876 году, когда над Россией снова нависла угроза войны, эта новая армия готовилась доказать свою боеспособность. Вот только понимали ли те, кто рвался в бой, истинную цену победы?
Семейный человек на службе империи
В большом кабинете военного министра на Садовой улице часы пробили полночь. Дмитрий Алексеевич оторвался от бумаг и потер уставшие глаза. Пятый час работы подряд – обычный день для человека, которого в свете прозвали "вечным тружеником".
За дверью кабинета послышались легкие шаги. Жена, Наталья Михайловна, принесла чай, их вечерний ритуал, которым не пренебрегали даже в самые занятые дни.
— Опять до ночи работаешь, Митя? — В ее голосе слышалась нежная укоризна. — Доктор ведь велел больше отдыхать.
Милютин улыбнулся. За тридцать лет брака эта женщина стала его тихой гаванью, убежищем от бурь придворной жизни. Здесь, в семейном кругу, грозный министр превращался в заботливого мужа и отца.
В петербургском свете их семью считали странной. Никаких балов и приемов, никакой роскоши, никаких любовных интриг – скука смертная. Злые языки шептались:
— И как это министерша умудряется жить без бриллиантов? Говорят, все деньги на книги тратят.
Действительно, вместо модных салонов Милютины предпочитали домашнюю библиотеку. Вместо карточной игры – чтение вслух. Вместо светских сплетен – разговоры о науке и искусстве.
Даже жалованье министра они тратили не по-министерски. Когда сослуживцы покупали особняки и экипажи, Милютины жили в скромной казенной квартире. Зато каждый год отправляли крупные суммы на стипендии студентам и помощь раненым офицерам.
— Ваше превосходительство, — недоумевали чиновники, — как же так? При вашем положении.
На что Дмитрий Алексеевич отвечал с усмешкой:
— Положение обязывает служить Отечеству, господа. А не набивать карманы.
Этот принцип он привил и детям. Все четверо выросли тружениками, чуждыми светского блеска. Старший сын пошел по стопам отца, он стал военным историком. Младший выбрал дипломатическую службу. Дочери получили прекрасное образование.
Но главным сокровищем Милютина была его библиотека. Сотни томов по истории, военному делу, политике – плод сорокалетнего собирательства. Здесь он проводил редкие часы досуга, здесь черпал силы для новых трудов.
Испытание войной
В апреле 1877 года Россия объявила войну Турции. Закрутилась военная машина, которую Милютин так тщательно готовил все эти годы. По железным дорогам покатились эшелоны с войсками, зазвенели телеграфные провода, передавая приказы в штабы.
Все шло как по нотам, так как сказывались годы реформ. Мобилизация прошла четко, без обычной русской неразберихи. Даже злейшие критики министра вынуждены были признать: армия преобразилась.
На железнодорожных станциях творилось что-то невероятное. Крестьянские парни в новеньких мундирах прощались с семьями. Бабы голосили, детишки жались к отцам, священники кропили святой водой теплушки с красными крестами.
— Глянь-ка, — судачили в толпе, — какие солдатики справные! И грамотные все – письма домой обещают писать.
Милютин лично проверял готовность войск. Его радовало, что солдаты идут на войну не бесправным существом, как бывало раньше, а сознательными защитниками славянских братьев.
Но была и другая сторона медали. В своем дневнике министр записал:
— Сегодня видел, как провожали гвардию. Офицеры хорохорятся, дамы бросают цветы, все кричат "ура"... А ведь многие из этих молодцов домой не вернутся.
Первые победы окрылили общество. Когда русские войска форсировали Дунай, в Петербурге началось настоящее ликование. Газеты захлебывались от восторга, в соборах служили молебны, дамы щеголяли в платьях "цвета побед".
Но Милютин не разделял всеобщего восторга. Он-то знал истинную цену этих побед – горы погибших под Плевной, тысячи раненых в госпиталях, опустевшую казну.
Особенно его тревожила позиция европейских держав. Англия уже отправила свой флот к Дарданеллам, Австрия стягивала войска к границам. Над Россией вновь нависала угроза, как в Крымскую войну.
Однажды вечером к нему в кабинет без доклада вошел министр финансов Рейтерн:
— Дмитрий Алексеевич, казна пуста. Еще месяц войны, и мы разорим страну. А ведь потом восстанавливать все это.
Милютин молча кивнул. Он понимал, что даже победа в этой войне может обернуться поражением для России. Слишком высока цена, слишком ненадежны союзники, слишком коварны враги.
Осень империи
В 1878 году русские войска стояли у ворот Константинополя. Казалось, вековая мечта о проливах вот-вот сбудется. Но торжество было недолгим, европейские державы быстро обрезали крылья российским амбициям.
На Берлинском конгрессе Россию фактически лишили плодов победы. Все, за что платили кровью русские солдаты, пошло прахом в тиши дипломатических кабинетов. Болгария получила лишь куцую автономию, о проливах пришлось забыть.
Милютин записал в дневнике с горькой иронией:
— Выиграв войну на поле брани, мы проиграли ее за зеленым сукном переговоров. Воистину, у России только два союзника – армия и флот.
А тем временем пророчество министра финансов Рейтерна начинало сбываться. Казна опустела, государственный долг вырос до небес. В деревнях не хватало рабочих рук, цвет крестьянства полег на балканских перевалах.
Но самым страшным было другое. Война обнажила все язвы российского общества. Молодежь, вернувшаяся с фронта, уже не хотела мириться со старыми порядками.
Однажды вечером в кабинет Милютина зашел старый друг, генерал Тотлебен:
— Что же мы наделали, Дмитрий Алексеевич? Освободили болгар, а свой народ в рабстве держим. Боюсь, придется нам пожинать горькие плоды.
Милютин промолчал. Он давно уже понимал, что Россия стоит на пороге великих потрясений. Все его реформы, все попытки модернизировать армию и государство могут оказаться запоздалыми.
В марте 1881 года прогремел взрыв на Екатерининском канале. Погиб царь-освободитель Александр II, тот самый, кто поддерживал все реформы Милютина. На престол взошел его сын, Александр III, убежденный консерватор.
Милютин подал в отставку. Ему было 65 лет, возраст, когда можно было бы почить на лаврах. Но вместо этого он засел за мемуары, должен же кто-то рассказать потомкам правду о том времени, когда Россия могла пойти другим путем.
В своем крымском имении, глядя на море, он часто вспоминал слова Рейтерна о том, что война остановит развитие России и подготовит почву для революции. Старый министр как в воду глядел.
Последняя запись в дневнике Милютина, сделанная незадолго до смерти в 1912 году, звучала как завещание:
"Россия нуждается не в победоносных войнах, а в долгом мире и мудрых преобразованиях. Иначе все жертвы окажутся напрасными".
Два года спустя грянула Первая мировая война, и Российская империя начала свой путь к краху. Пророчество сбылось.