Вонь. Она просачивалась сквозь двери, цеплялась за стены, вползала в щели между досками, как туман, и накрывала весь подъезд. Запах старого тряпья, гниющих бумаг, сырости, смешанной с чем-то трудноуловимо кисло-сладким. И в эпицентре этого царства мусора жила Елена Петровна.
Лет ей было хорошо за семьдесят, но возраст её словно застыл где-то в бесконечном прошлом, где главной заботой было одно – сохранить. Сохранить всё, что попадалось под руку. Старые газеты, жестяные банки из-под сгущёнки, сломанные зонты, пустые флаконы духов, мотки рваных проводов. В её мире вещи имели иную ценность, незримую, но бесспорную. Каждая бумажка, каждая тряпица – кусок истории, свидетели её бытия.
Соседи неоднократно пытались достучаться до её здравого смысла, но это было всё равно что спорить с уличным фонарём.
– Елена Петровна! – грозно взывала к ней Марья Никитична, соседка снизу, зажатая между жизнью и необходимостью дышать. – Мы с вами так не договаривались! Вы же обещали навести порядок!
– Да-да, я всё уберу, – машинально отвечала хозяйка кладбища вещей, но на её лице не дрогнул ни один мускул.
Старуха закрывала дверь и запирала её сразу на три замка. Внутри, в тусклом, едва пробивающемся через занавешенные окна свете, её владения напоминали пещеру дракона. Она осторожно пробиралась между нагромождёнными коробками, проверяя каждую – всё ли на месте? Подошла к кухонному столу, смахнула слой крошек, разложила перед собой старые купюры.
Деньги. Они давно вышли из оборота, но для неё они оставались живыми, настоящими. Здесь были и советские червонцы, и цветастые бумажки девяностых, и даже банкноты ещё дореволюционные. Хранились они в полиэтиленовом пакете под матрасом – надёжней сейфа.
– Вот они, мои хорошие… – пробормотала она, ласково перебирая желтоватые купюры. – Никому вас не отдам, никому…
Сын Игорь…
Мальчик рос бледным, худым, словно сама тень. Глаза – огромные, с потемневшими от недоедания кругами. Его детство прошло в постоянном голоде, в ожидании, что однажды мама принесёт что-то вкусное. Но ожидания оставались лишь мечтами.
– Мама… можно хоть раз мясо? Хоть кусочек? – его голос дрожал, словно тоненькая ветка на ветру.
– Глупости! – отмахивалась она, не поднимая глаз от своих накоплений. – Ты что, шикуешь? Мясо – это дорого. Есть надо просто, без излишеств.
Еда у них была однообразной – заплесневелый хлеб, заваренная кипятком кожура от картошки, иногда немного крупы. Одежда – только найденная или отданная соседями, всегда великая или малая, но никогда не новая. Игорь мерз зимой, страдал от жары летом, но жаловаться не смел.
Со временем он начал слабеть. Частые простуды переходили в бронхит, ночами он задыхался от кашля, но к врачу его не водили – лекарства, по мнению матери, были пустой тратой денег.
– Потерпишь, сам выздоровеешь, – говорила она равнодушно, пододвигая ему кружку с тёплой водой. – Не маленький.
Но он был маленький. Маленький и беззащитный перед болезнями, холодом и голодом. Однажды он просто не проснулся. Тихий, лёгкий, как осенний лист, Игорь ушёл, не потревожив никого. Мать нашла его утром, посмотрела долго, без слёз, без паники. Потом просто накрыла его старым пальто.
Про него не вспоминали. Про него никто не спрашивал. Он исчез, словно никогда и не жил.
Елена Петровна резко встрепенулась, скомкала воспоминания, убрала деньги обратно. Сын… Ну что сын? Прошлое не изменить.
За дверью вновь раздались голоса.
– Да сколько можно, это же невозможно! – возмущался сосед с пятого этажа. – Надо что-то делать, это уже не жизнь!
– Её нужно выселять, – поддержала Марья Никитична. – Либо мы все тут задохнёмся!
Старуха слышала. Она слышала их угрозы и знала, что рано или поздно они попытаются её сломать. Но нет, она не сдастся. У неё есть её вещи, её деньги, её мир.
Она подошла к двери, прижалась к ней ухом и прошептала:
– Попробуйте…
После того как соседи снова начали угрожать выселением, Елена Петровна стала ещё крепче держаться за своё имущество. Она почти не выходила из квартиры, только изредка выбиралась ночью к ближайшим помойкам, где копалась в мусоре, находя "ценные" вещи. Но вскоре её уединённое существование стало меняться. Меняться страшно, необратимо.
Сначала она услышала тихий шелест по ночам. Будто кто-то осторожно перебирался между завалами, двигая жестяные банки и бумажные кипы. Она списывала это на крыс, хотя раньше они никогда не заходили так глубоко в её владения.
Но потом шелест сменился царапаньем. Осторожным, мерным, как если бы кто-то когтями водил по старым доскам пола. Она просыпалась от этого звука, прислушивалась, но, стоило ей пошевелиться, он прекращался. Елена Петровна нахмурилась, взяла ржавый нож и положила его под подушку. "Мало ли кто пробрался," – пробормотала она.
На третью ночь скрипнули двери в дальнюю комнату. Она знала, что их давно заклинило, что они не могли открыться сами. Но когда она встала с кровати и, пробираясь сквозь нагромождения вещей, добралась до коридора, дверь была приоткрыта. Внутри царил полумрак, воздух был густым, спертым, а среди коробок что-то мелькнуло. Елена Петровна замерла.
– Кто здесь?! – хрипло выкрикнула она, сжимая в руках дрожащий нож.
Тишина. Лишь лёгкое шуршание, будто кто-то медленно водил пальцами по бумаге. Она сжала зубы, шагнула вперёд и замерла.
В глубине комнаты, в отблеске уличного фонаря, на фоне заваленной хламом стены стояла тень. не высокая, чуть согбенная, с длинными тонкими руками. Она не двигалась, но Елена Петровна чувствовала: тень смотрит на неё.
Её дыхание стало тяжёлым, ноги подкосились. Сердце колотилось в груди, сжимая рёбра ледяной хваткой.
– Не подходи! – выкрикнула она.
Тень не шелохнулась, но по комнате пробежал ледяной сквозняк. Бумаги затрепетали, банки со звоном покатились с полок. Свет фонаря мигнул, и в этот миг тень шагнула вперёд.
И вот тогда она увидела.
Глаза. Большие, потемневшие, точно два высохших колодца. Маленькое худое тело, в обносках, которые слишком велики. Бледные, иссушенные губы, из которых не вырывалось ни звука.
Игорь.
Её сын. Такой, каким она видела его в последний раз.
– Не может быть, – прошептала она, пятясь назад. – Ты... ты...
Существо сделало ещё один шаг, издав приглушённый, хриплый вздох. Оно не говорило, но в воздухе витал холодный, невыносимый укор. Казалось, стены квартиры сдвигались, нависая над ней, превращая жилище в тесную ловушку. Всё вокруг дрожало, коробки падали, словно кто-то невидимый рыскал в них, выбрасывая ненужное.
– Прости… – выдохнула она, прижимаясь к стене. – Прости, сыночек…
Тень сделала ещё один шаг, а затем комната начала расти. Или, может быть, это она уменьшалась. Хлам двигался, менялся, превращаясь в коридоры, залы, тёмные пространства, полные шёпотов. Она больше не знала, где находится.
– Нет! – закричала она, метнувшись прочь. – Оставь меня! Оставь!
Но выхода не было. Куда бы она ни бежала, кругом были вещи. Её вещи. Те, что она копила годами. Газеты, что жёлтыми волнами преграждали путь, горы старой одежды, мешки с непонятным хламом. Всё это сжималось, образовывая лабиринт.
Она бежала, пока не почувствовала, как силы покидают её. Дыхание стало рваным, ноги дрожали. Где выход? Где дверь? Но её не было. Лишь вещи. И среди них – он. Стоящий в самом центре, смотрящий на неё.
– Я... я не хотела, – пробормотала она, оседая на колени.
Тень склонила голову. Её губы дрогнули, и в следующую секунду по квартире прокатился гул. Мебель заскрипела, будто смыкаясь, шкафы с треском падали, будто захлопываясь. Воздух стал густым, вязким, удушливым.
Она больше не могла кричать. Лишь слабо подняла руку в последней, бесполезной попытке спастись. Но было поздно.
Через несколько дней соседи вызвали полицию. Дверь взломали, и перед рабочими открылся хаос. Они разбирали горы мусора, вдыхая невыносимый запах разложения. Они искали её, но обнаружили больше, чем ожидали.
В дальней комнате, среди обвалившихся коробок, они наткнулись на нечто худое, обтянутое истлевшей тканью. Маленькое тело, спрятанное под слоями ненужного хлама.
Останки мальчика.
А рядом – Елена Петровна. Её глаза были широко открыты, но в них застыл ужас. Вокруг – деньги, те самые старые, никому не нужные купюры, разлетевшиеся по полу.
Она умерла одна, в темноте, среди вещей, которые не спасли её. Вещей, что стали её могилой.
– Господи… – выдохнул один из рабочих, перекрестившись. – Как же так…
Но ответа не было. Лишь тишина. И лёгкий шелест, будто кто-то невидимый медленно перебирал старые, истлевшие бумаги.