Жизнь моя, как старый, скрипучий комод: вроде бы и выбросить пора, а жалко – вещи какие-то внутри еще пылятся, воспоминания… Вот и Костик мой, второй муж, как черт из табакерки выскочил, когда я уж и думать забыла. Узнала, что соседний дом продают, там бабка Агафья померла, царствие ей небесное. Историй про Агафью – целый том, вся наша Сосновка как сериал турецкий смотрела. Она, говорят, клады искала, но нашла только тараканов и одиночество.
– Дожилась, – бурчала баба Зина, местная сплетница номер один, перемывая косточки покойной на лавочке у магазина. – Одинокая смерть, никому не нужная… А ведь когда-то красна девица была!
Все в Сосновке знали, что Агафья детей не нажила, и ее одиночество как-то особо не удивляло. Скорее, печалило по-тихому. А вот Антонина, сорока пяти годков, вдова директора школы, вдруг забегала. Сначала кроссовки купила, ярко-розовые, как вырви глаз. Потом лосины напялила, обтягивающие, жуть. Вся Сосновка, кроме самого Костика, сразу просекла, к чему дело клонится. Разделились на два лагеря: одни жалели Костика, мол, мужик вроде ничего, а тут такое… Другие восхищались Антониной, дескать, баба еще ого-го! Ставки, правда, никто не делал на долгосрочность этого "романа". Понятно же, молодой покуражится и сбежит, а Антонине воспоминания останутся.
– Я бы тоже выбрала молодого, красавчика, а не старика с пузом, – заявила Зинка, законодательница моды сосновской. – Но куда ей в ее-то годы? Уж не девочка чай!
А мне, библиотекарше Софье Игнатьевне, пятьдесят три стукнуло недавно, Антонина старой не казалась. Хотя шашни с молодым не одобряла, но рада была, когда Антонина гордо собрала чемоданы и уехала с Юркой. А потом еще и на развод подала, отсудив у Костика половину дома. Сосед Костик мне никогда не нравился: вечно недовольный, ворчливый, как старый медведь. И розы у него в саду какие-то колючие, без души.
– Здравствуй, Софьюшка, – раздался знакомый голос, когда я утром дверь открыла, газету забрать. Удивилась, кто это в такую рань приперся.
Ко мне вообще никто без звонка не ходил, а если и мог кто, то подруга Галька, но мы с ней после ее дня рождения не общались. Обиделась я тогда на нее, не звонит, не пишет…
Я вообще вся такая – обидчивая. Вечно от всех убегала: от подруг, мужей, начальников. Казалось мне, что никто меня достаточно не ценит, а раз так, то нечего размениваться, найдутся еще те, кто поймет, какое сокровище им досталось.
От Костика я ушла после того, как узнала, что он с соседкой по даче сестры переписывается. Костик плотником работал, золотые руки, а сестра его дом купила старенький, на Волге, попросила помочь с ремонтом. Мне и так не нравилось, что он бесплатно там копается, сестра только за материалы платит, так еще и эта соседка… Сидели мы как-то ужинали, у него телефон звонит. Он трубку взял, а я женский голос слышу, слова не разобрать.
– Кто это был? – спрашиваю.
– Соседка Ленина, Ирка. Попросила полочку прибить.
– А что, сама она полочки не умеет прибивать?
– Видимо, нет.
– И что же она раньше делала?
– Понятия не имею. Соф, ну чего ты привязалась?
– А сколько лет этой соседке?
– Сорок два.
Мне тогда сорок шесть было.
– Так, значит… А что у тебя жена есть, она в курсе?
Когда Костик на даче возился, кольцо обручальное снимал, чтоб не поцарапать, видимо.
– Зачем? – удивился Костик. – Ей-то какая разница?
Конечно, я не сразу на развод подала, месяца два наблюдала, оценивала его заинтересованность в отношениях, и в итоге сделала вывод, что остыл он ко мне. А раз так, то и мне это не нужно.
И вот он стоит на пороге, смотрит на меня так, словно сегодня Пасха, а он батюшка с благословением.
– Чего надо? – грубо спрашиваю, почему-то сразу думая про старый халат, который зачем-то надела, про непрокрашенную седину (раньше меня Галька красила, чужим людям я волосы не могла доверить) и морщины, которых, конечно, стало гораздо больше со дня нашей последней встречи. После Костика я успела еще раз замуж сходить, за Виктора, но там не сбежала, он сам умер два года назад, оставшись в памяти самым лучшим из трех.
– Я твой новый сосед, – сообщил Костик. – Увидел объявление, что Агафьин дом продается, и подумал: вот это да, я же как раз дом хотел купить, надоело в городе пылью дышать. Решил вернуться к корням, как говорится…
Я дверь перед носом захлопнула, давая понять, что продолжения не будет. Это он чего удумал: после всего, что было, мы сможем стать добрыми соседями? Или он думает, что я забыла все его обиды? Нет уж, дудки!
На следующий день на крыльце ведро стоит. А в ведре – розы. Красные, бордовые, пышные, как на картинке "букет роз в подарок". Агафья такие выращивала, сколько помню, у нее сад был – загляденье, все саженцы роз на зависть соседям. Я и ведро, и розы проигнорировала. Пусть вянут, не жалко. К вечеру лепестки осыпались на крыльцо, как слезы.
На другой день ведро снова стоит на крыльце, на этот раз с белыми розами. "Купить розы белые", – мелькнуло в голове, глупость какая. Что это значит? Может, он наконец осознал, какое сокровище потерял? Это было приятно, но может, мне только кажется? Обсудить не с кем, и в сотый раз за эти полгода я пожалела, что поссорилась с Галькой.
Мы и не ссорились, в общем-то. Я просто перестала отвечать на ее звонки, а когда Галька пришла, не открыла дверь, притворилась, что сплю или дома нет. Галька еще раз приходила, и на этом все. Не так уж сильно я ей нужна, получается. И на день рождения тогда даже не позвала, а я ей подарок уже купила, шарфик шелковый, "лучшие сорта роз" рисунок. Обидно до жути. А все из-за пустяка, из-за того, что она на мое "как дела?" ответила "нормально", а не "отлично". Ну не могу я это "нормально" слышать, словно все серое, никакое. Я же ей душу открываю, а она – "нормально".
Когда розы появились на крыльце в третий раз, я сдалась. Испекла пирог с яблоками, пошла к Гальке. Та дверь открыла, посмотрела на пирог в руках, спрашивает:
– Не отравленный?
Я засмеялась.
– Хочешь, я сама первый кусок съем?
– Хочу.
Галька чай заварила, крепкий, ароматный, как в старые добрые времена. Вспомнила я те часы, которые мы здесь проводили, болтая обо всем на свете.
– Так и будешь молчать? – спрашивает Галька, чай наливая.
– Галь… Костик дом Агафьи купил.
– В курсе. Вся Сосновка в курсе. Не в лесу живем.
– Правда?
– Встретила его в магазине. И что? В тебе всколыхнулись старые чувства?
Я поморщилась.
– Да не во мне дело. Он мне это… Розы в ведре приносит.
– Розы? В ведре? – Галька даже очки поправила, словно не расслышала.
– Ну да. Агафьины которые. Ты же знаешь, там целый розарий был, "розы в саду" мечта любого дачника. Он их срезает, ставит в ведро и мне на крыльцо.
– И дальше что?
– Дальше ничего.
– И ни записки?
– Ни записки. Молча приносит и уходит.
Галька подошла к шкафчику, достала бутылку наливки вишневой, домашней.
– Нам нужно что-то покрепче чая, – заключила она.
У меня аж слезы на глазах выступили: забыла я, какая понимающая Галька бывает. И пирог мой хвалит, и наливку предлагает…
Когда с Костиком было покончено, Галька резко отодвинула от себя пустую тарелку (съела три куска пирога, всегда любила мою выпечку) и сказала:
– А теперь давай начистоту: что это были за выкрутасы? Если бы Мишка не почил в бозе, я бы подумала, что ты приревновала, больше никаких объяснений твоим странным поступкам я не вижу.
Я насупилась, призналась:
– Ты меня на день рождения не позвала.
– Что? – Галька выглядела ошарашенной, словно я ей китайскую грамоту прочитала. – Я тебя не позвала? Соф, ты чего несешь? Да ты сама не пришла! И на звонки не отвечала!
– Ну и что? Ты же подруга! Должна была догадаться, что я обиделась!
Подруга вздохнула, налила нам еще по рюмочке наливки, строгим голосом произнесла:
– Знаешь что? Я вот всю жизнь молчала, а сейчас скажу. Софья, ты не пробовала говорить с людьми? Спрашивать, просить, объяснять? Ты могла бы сказать Костику, что тебе неприятно, что он с соседкой переписывается, а не подавать сразу на развод: нормальный ведь мужик, и не женился больше ни на ком, видимо, тебя ждал, старую ворчунью. Мне могла бы сказать, что обиделась на "нормально", а не дуться полгода. Язык тебе для чего, Софья? Даже боюсь спрашивать, что у тебя по русскому языку и литературе в школе было, библиотекарь ты наш.
– Пятерки, – обиделась я. – И сочинения лучшие в классе писала.
Но над словами Гальки задумалась. И правда, почему я никогда не говорю? Не спрашиваю, не прошу, не объясняю? Потому что это ниже моего достоинства, вот почему. Но что-то здесь было не так, и я это понимала. Может, и правда я дура упрямая?
– Ладно, Галь, прости. Забыли?
– Забыли. Давай лучше про "уход за розами" поговорим, а то у меня в этом году что-то не очень цветут. Может, "саженцы роз" новые посадить, "розы почтой" заказать?
Я кивнула, рада, что мир с подругой восстановлен. И про розы послушать интересно, у меня тоже в саду кое-что есть, "цветы розы" люблю нежно.
Хмель не полностью выветрился, когда я к своему дому подошла. И вдруг решилась: повернула и пошла к соседнему дому, хотя Костика вполне могло и не быть, видела же, как он на своей "Ниве" уезжает и приезжает, видимо, на работу в город мотается. А мне после Виктора пенсия хорошая осталась, работать не нужно, только книжки в библиотеке выдаю да огородом занимаюсь.
"Нива" Костика на месте стоит. Пока решимость не улетучилась, стучусь в дверь.
Костик вышел в трениках застиранных, руки в опилках, лицо загорелое, усталое. Увидев меня, улыбнулся неловко.
– А я тут столярничаю, – проговорил он, жестом на мастерскую показывая. – Заказы мелкие беру, для души скорее.
Я смотрю строго, серьезно.
– Объясни, что все это значит?
– Что "это"? – не понял Костик, брови нахмурил.
– Дом этот. Розы. Ты что, сойтись опять хочешь?
Улыбка с лица Костика слегка сползла, и я испугалась: какая же я дура, сама все придумала, нет, зря я пришла, нужно уходить…
– Не знаю, – ответил Костик тихо, в землю глядя. – Я надеялся, что ты изменилась. Взрослее стала. Если так, то хочу.
Я нос вздёрнула, гордость включила.
– Я давно взрослая. Пенсионерка почти.
– Не думаю. Взрослая бы не убегала, а разговаривала. Букет сирени помнишь, как я тебе на первом свидании подарил? А ты обиделась, что не "розы в подарок", и три дня не разговаривала.
Они молча смотрели друг на друга, вспоминая прошлое, обиды и радости. Наконец, я сказала, чуть смягчившись:
– Я сегодня пирог испекла, с яблоками. Но Галька почти весь съела. Знаешь же ее, сладкоежка какая. Я пойду еще один испеку. Заходи на чай. Вечером.
Развернулась и пошла к своему дому, боясь услышать отказ. Но Костик крикнул вслед:
– Замётано! К шести буду! И розы принесу, если не против.
На крыльце стояло ведро с розами. Уже немного поникли, но все еще прекрасны. Я взяла ведро, занесла в дом. Может, и правда не все еще потеряно? Может, и мой старый комод еще послужит? Запах роз наполнил дом, пахло надеждой.
Эпилог
Вечером Костик пришел. Не с пустыми руками – в одной нес розы, уже свежие, будто только что срезанные, а в другой – бутылку кагора, "к пирогу".
Сидели на веранде, пили чай с яблочным пирогом, говорили негромко, больше молчали, глядя на закат, который окрашивал небо в те же оттенки, что и лепестки роз в ведре. Костик рассказывал про столярку, про заказы, про то, как скучал по Сосновке. Софья слушала, кивала, и впервые за долгое время не чувствовала внутри колючей обиды. Лишь тихую надежду, похожую на слабый аромат роз, пробивающийся сквозь горечь прошлых лет.
В доме пахло яблоками, розами и чем-то еще – запахом второго шанса, возможностью начать все сначала, пусть и с заплатками и трещинами, но все же – начать. И может быть, в этот раз получится не убежать, а остаться. И не молчать, а говорить. Хотя бы иногда. Хотя бы про розы.